Утренний свет едва пробивался сквозь запотевшие окна пекарни "Сдобная", когда Алина переступила порог. В воздухе витал сладковатый запах вчерашней выпечки, смешанный с ароматом свежесмолотого кофе. Она привычным движением сбросила куртку на старый диван в углу и закатала рукава.
— Опять не спала? — раздался из подсобки хриплый голос. Николай Иванович, ее верный помощник, уже растапливал печь, его морщинистое лицо покраснело от жара.
— Выспалась, — соврала Алина, принимаясь за замес теста.
Пальцы автоматически вымешивали плотную массу, когда в голове всплывали вчерашние события. Ссора с матерью, неоплаченные счета, бесконечное одиночество... Пекарня оставалась единственным местом, где она чувствовала себя на своем месте.
К семи утра первые поджаристые багеты уже лежали на деревянных лотках, наполняя помещение аппетитным ароматом.
— Сегодня будет жара, — проворчал Николай Иванович, вытирая лоб. — Печь раскалилась как адская кузница.
Алина лишь кивнула, расставляя свежие круассаны в витрине. Вдруг колокольчик над дверью звонко возвестил о посетителе.
— Доброе утро. Можно кофе и... — мужской голос прервался на полуслове.
Алина подняла глаза и увидела незнакомца. Высокий, в потертой кожаной куртке, с гитарным чехлом за спиной. Но больше всего ее поразили его глаза — серо-голубые, словно море перед штормом.
— Что-то не так? — он улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.
— Нет, все хорошо... выбирайте, — Алина смутилась, указывая на витрину.
— Тогда два круассана и двойной эспрессо. С собой.
Пока она собирала заказ, незнакомец рассматривал старые фотографии на стене — снимки пекарни разных лет, ее бабушки за работой.
— Это ваша семья?
— Да. Бабушка открыла пекарню в 78-м.
— Прекрасно сохранилось место. Чувствуется душа, — он потрогал деревянную стойку, покрытую множеством царапин. — Как вас зовут?
— Алина.
— Максим.
Их пальцы случайно соприкоснулись, когда она передавала пакет с выпечкой. От его прикосновения по спине пробежали мурашки.
— До встречи, Алина.
Когда дверь закрылась за ним, Николай Иванович фыркнул:
— Новый поклонник?
— Не смешите, — Алина покраснела, но весь день невольно поглядывала на дверь.
Он появился снова через три дня. И еще через два. Каждый раз заказывая что-то новое, подолгу задерживаясь, рассказывая забавные истории.
— Вчера на концерте гитариста устроили овацию, а он играл на расстроенном инструменте! — смеялся Максим, размахивая руками.
— Вы музыкант?
— Звукорежиссер. Но иногда играю в местных кабачках.
В один из вечеров, когда пекарня уже закрылась, он неожиданно появился с гитарой.
— Можно? — Максим указал на стул в углу.
Алина кивнула. Он заиграл — сначала неуверенно, потом все смелее. Мелодия лилась грустная и пронзительная.
— Это моя. Называется "Дождь на рассвете".
— Красиво... — прошептала Алина.
— Спасибо. — Он улыбнулся. — Знаешь, я тут подумал...
Дверь распахнулась с грохотом.
— Алка! Ты где пропадаешь? — ввалился пьяный сосед дядя Витя.
Момент был разрушен. Максим быстро собрался.
— Мне пора. До завтра?
Но "завтра" не наступило. Неделю Алина тщетно ждала его, каждый раз вздрагивая от звона колокольчика.
Через десять дней он появился — бледный, с трясущимися руками.
— Макс, что случилось?
— Я... мне нужно уехать. В Питер. Надолго.
Он протянул ей флешку.
— Здесь мои записи. Хотел, чтобы у тебя что-то осталось.
— Почему? — голос Алины дрогнул.
— Потому что... — он провел рукой по лицу, — потому что если бы я остался, то влюбился бы в тебя окончательно. А я не могу.
Он повернулся и вышел. На этот раз колокольчик прозвенел как похоронный звон.
Той ночью Алина включила записи. Голос Максима пел о потерянных возможностях, о любви, которая никогда не случится. Она плакала, прижав колени к груди.
Прошло три месяца. Пекарня работала как часы. Только Николай Иванович иногда косился на Алину, когда она слишком долго смотрела в окно.
И вот в один из дождливых дней дверь открылась. На пороге стоял Максим — похудевший, с тенью щетины на щеках.
— Я вернулся, — просто сказал он.
Алина молчала.
— В Питере я понял... что не могу жить без твоих круассанов. И без тебя.
— А твоя музыка?
— Музыка есть везде. А такое... — он сделал шаг вперед, — такое бывает только раз.
Алина медленно подошла к витрине, достала свежий круассан и протянула ему.
— Пробуй. Новый рецепт.
Он откусил кусочек, глаза его засияли.
— И как?
— Совершенно. Как ты.
И когда их губы наконец встретились, Алина поняла — это и есть та самая мелодия, которую она ждала всю жизнь.
Дождь барабанил по жестяной крыше пекарни, создавая монотонный ритмичный стук. Алина стояла у огромного деревянного стола и месила тесто для очередной партии круассанов. Мышцы на руках напрягались от усилия, но движения оставались точными и выверенными — за десять лет работы в пекарне они стали автоматическими.
— Ты сегодня похожа на разъяренную кошку, — раздался за спиной знакомый голос.
Алина резко обернулась, разбрызгивая капли воды из миски. Максим стоял в дверном проеме, опираясь о косяк. Его темные волосы были мокрыми от дождя, на плече болталась гитара в чехле, а в руках он держал странный сверток, завернутый в коричневую бумагу.
— Ты же сказал, что уезжаешь в студию до вечера? — удивилась Алина, вытирая руки о заляпанный мукой фартук.
— Сорвал запись. — Максим бросил сверток на стол, где тот с глухим стуком приземлился рядом с миской с тестом. — Решил, что важнее тебя увидеть.
Николай Иванович, ее вечный помощник, фыркнул из-за печи, где вынимал противни с румяными багетами:
— Молодняк нынче совсем работать разучился. В наше время...
— В ваше время, Коля, хлеб пекли из опилок, — перебил его Максим, снимая мокрую куртку. — А мы вот балуемся французскими круассанами.
Алина развернула сверток. Внутри оказалась старая виниловая пластинка в слегка потертом конверте. На обложке крупными буквами было написано: "Осколки".
— Это...
— Мой первый и последний альбом, — Максим подошел к старому проигрывателю, который много лет пылился на полке, служа подставкой для горшка с геранью. — Записал пять лет назад. Хочу, чтобы ты послушала.
Он ловко подключил аппарат, и через мгновение помещение наполнилось звуками. Но это была не та легкая, воздушная музыка, которую он обычно играл. Суровые фортепианные аккорды переплетались с надрывным звуком скрипки, создавая тяжелую, почти давящую атмосферу.
Алина невольно прикусила губу. Она повернулась к Максиму, но он стоял спиной, глядя в дождь за окном, его плечи были неестественно напряжены.
— Это... о чем? — осторожно спросила она.
Максим медленно повернулся. Его обычно живые глаза сейчас казались плоскими, как монеты.
— О разводе. О том, как Света забрала Лизку и уехала в Испанию. О том, как я полгода не мог сочинить ни одной нормальной песни, кроме вот этого... — он махнул рукой в сторону проигрывателя.
Алина почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Она знала, что у Максима была семья, но он никогда не говорил об этом подробно. И теперь перед ней внезапно раскрылась целая часть его жизни, о существовании которой она лишь догадывалась.
Николай Иванович, почуяв напряженность, громко кашлянул:
— Я, пожалуй, схожу в лавку за дрожжами. А то наши кончились.
Когда дверь за стариком закрылась, в пекарне воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием пластинки и шумом дождя за окном.
Максим вдруг резко встал и выключил проигрыватель.
— Прости, я не хотел...
— Нет, — Алина перебила его, подходя ближе. — Я хочу знать. Хочу понять. Ты же знаешь, я...
Ее слова прервал звонок в дверь. На пороге стояла девочка лет двенадцати с огромным рыжим хвостом волос и знакомыми серо-голубыми глазами. Она пристально разглядывала Алину, потом заявила:
— Так ты и есть та самая пекарша? Папа говорит, у тебя самые лучшие эклеры в городе.
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была...
— Лиза, — девочка представилась сама, переступая порог. — Я папина дочь. Он разрешил мне зайти после школы.
Алина машинально посмотрела на Максима. Тот стоял, будто вкопанный, с выражением вины на лице.
— А... а мама знает, что ты здесь? — осторожно спросила Алина.
Лиза сморщила нос точно так же, как это делал Максим, когда был чем-то недоволен:
— Мама в Барселоне с новым мужем. А я живу с бабушкой. Но по выходным бываю у папы. — Она вдруг подошла ближе и прошептала, чтобы Максим не услышал: — Он про тебя всё время говорит. Даже новую песню сочинил. Но мне не разрешает слушать.
Алина почувствовала, как по щекам разливается жар. В этот момент дверь снова распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Максим — оказывается, он выбежал встречать дочь.
— Лиза! Я же просил подождать в студии!
— Пап, ну что ты как маленький! — фыркнула девочка, но тут же заинтересовалась витриной. — Ой, а что это за пирожное с вишней? Можно я попробую?
Пока Лиза с восторгом уплетала вишневый тарт, Максим извиняюще смотрел на Алину.
— Я хотел предупредить... подготовить тебя...
— Ничего, — Алина насильно улыбнулась. — Похожа на тебя.
Лиза вдруг подняла голову, оставив на щеке след от вишневого джема:
— Па, а можно я иногда буду приходить сюда после школы? Тут так вкусно пахнет! И... — она украдкой взглянула на Алину, — и мне тут нравится.
Максим и Алина переглянулись. В этом взгляде было столько невысказанного — извинения, надежды, страха и чего-то еще, что Алина не могла определить. Но колокольчик над дверью резко прервал момент — зашел первый клиент.
— Нам пора, — Максим взял дочь за руку. — Но мы еще вернемся. Обещаю.
Алина смотрела, как они идут по мокрому тротуару — высокий мужчина и маленькая девочка, так похожая на него. Лиза что-то оживленно рассказывала, размахивая свободной рукой, а Максим наклонился к ней, внимательно слушая.
И Алина вдруг поняла — ее жизнь уже никогда не будет прежней. В ней теперь есть место не только для Максима, но и для этой рыжей шалуньи, для его прошлого, для всей той боли, что звучала в его музыке. И в этом осознании было что-то пугающее и прекрасное одновременно.
Она медленно подошла к проигрывателю и снова поставила пластинку. Тяжелые аккорды наполнили пекарню, но теперь Алина слушала их иначе — не просто как музыку, а как часть человека, которого она успела полюбить. Со всеми его ранами и шрамами.
Николай Иванович, вернувшийся с дрожжами, замер в дверях, услышав звуки. Но ничего не сказал, только вздохнул и пошел замешивать новую партию теста, оставив Алину наедине с музыкой и ее мыслями.