Солнышко стольно-киевское: пиар-проект князя Владимира
В центре былинного мира, как Солнце в планетной системе, сияет князь Владимир. Он ласковый, щедрый, его двор — место, куда стекаются все богатыри Руси, чтобы послужить ему верой и правдой, а заодно и знатно попировать. На его пирах столы ломятся от яств, а в гриднице всегда найдется место для героя. Он отправляет богатырей на подвиги, милует и жалует, иногда гневается, но всегда остается «Красным Солнышком», средоточием власти и справедливости. Этот образ настолько ярок, что кажется, будто так оно и было. Но былинный Владимир — это не столько исторический портрет, сколько гениально выстроенный государственный миф, коллективный образ идеального правителя, собранный из нескольких реальных прототипов.
Главным «донором» для этого образа, конечно, послужил князь Владимир Святославич, креститель Руси, правивший в конце X — начале XI века. Это была фигура сложная, противоречивая и куда менее «солнечная», чем его былинный тезка. Летописи рисуют нам человека жестокого, властолюбивого и, мягко говоря, не слишком разборчивого в личной жизни. До крещения он был ярым язычником, устанавливал идолов и, по свидетельству хронистов, содержал гаремы из сотен наложниц. Он пришел к власти, пройдя по головам своих братьев, и правил железной рукой. Но именно он сделал две вещи, которые навсегда изменили историю Руси: принял христианство и организовал первую серьезную систему обороны южных рубежей от степных кочевников.
Именно эти два деяния и легли в основу его эпической репутации. Крещение превратило его из варварского конунга в просвещенного христианского монарха, равного византийским императорам. А борьба со Степью стала той самой «работой» для богатырей. Владимир действительно строил на границе со степью крепости-заставы, валы и сигнальные вышки, создавая «змиевы валы», которые должны были сдерживать набеги печенегов. Он набирал на службу «лучших мужей» со всей своей земли, которые и стали прообразом богатырской дружины. Летопись прямо говорит, что Владимир любил советоваться со своей дружиной и устраивать для нее пышные пиры. Так что знаменитые владимировы пиры — это не выдумка, а реальный инструмент управления и поддержания лояльности военной элиты.
Но былинный Владимир вобрал в себя черты и других правителей. Например, его часто путают с Владимиром Мономахом, жившим на век позже. Именно Мономах вел самые успешные войны с половцами, ходил вглубь Степи и на время обезопасил Русь. Его деятельность больше подходит под описание былинных походов. Так народная память, не слишком заботясь о хронологии, слила двух самых деятельных и успешных князей в один идеализированный образ. Все, что было хорошего — приписали «тому самому» Владимиру. А все плохое — жестокость, междоусобицы, поражения — деликатно забыли. Так реальный, сложный и кровавый правитель превратился в статичную фигуру, в функцию, в доброго царя-батюшку, который сидит в своем тереме и ждет, пока герои решат за него все проблемы.
Три богатыря: крестьянин, аристократ и попович
Троица главных героев киевского цикла — Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович — кажется неразрывной, как три головы у Змея Горыныча. Но на самом деле это герои из совершенно разных миров, слепленные народной памятью в одну команду мстителей. Каждый из них представляет свой социальный слой, свой регион и свой тип героизма.
Илья Муромец — самый главный и самый любимый богатырь, воплощение народной силы. Он «старый казак», крестьянский сын, который тридцать лет сидел сиднем на печи, а потом чудесным образом обрел «силушку великую». Его образ — самый поздний и самый собирательный. В нем нет четкого исторического прототипа, но есть мощный социальный посыл. Илья — человек из народа, который приходит на службу к князю не ради славы или богатства, а потому что «обидно ему за веру христианскую, за землю русскую». Он единственный, кто может спорить с Владимиром, упрекать его в несправедливости. Он воплощает собой идею о том, что истинная сила и правда — не у князей и бояр, а в народе. Его знаменитая ссора с Владимиром, когда он в гневе сшибает маковки с киевских церквей, — это метафора народного бунта, предупреждение власти: не злите мужика, себе дороже будет. Интересно, что мощи преподобного Илии Печерского, которого церковь отождествляет с былинным героем, действительно покоятся в Киево-Печерской лавре, и антропологическое исследование показало, что этот человек страдал заболеванием позвоночника (что объясняет «сидение на печи») и погиб от удара колющим оружием.
Добрыня Никитич — полная противоположность Илье. Он — аристократ до мозга костей. Летописи знают реального Добрыню, дядю и воеводу князя Владимира Святославича. Это был влиятельный и могущественный человек, который сыграл ключевую роль в крещении Новгорода. Былинный Добрыня сохранил эти аристократические черты. Он «вежа», то есть вежливый, образованный, умеет читать и писать, играть в шахматы. Он дипломат, переговорщик. Если Илья решает проблемы грубой силой, то Добрыня — умом и хитростью. Его главный подвиг — не победа над вражеским войском, а бой со Змеем Горынычем, который имеет скорее мифологический, чем исторический характер. Это бой не с внешним врагом, а с хтоническим чудовищем, символом дикого, языческого начала. Добрыня, как и его исторический прототип-креститель, побеждает «змея» язычества и утверждает новую веру.
Алеша Попович — самый младший и самый неоднозначный богатырь. Он «поповский сын», что уже указывает на его принадлежность к духовному сословию. Его историческим прототипом считают ростовского боярина Александра (Олеши) Поповича, который, по летописным сведениям, был знаменитым «храбром» (профессиональным воином) и погиб в битве на Калке в 1223 году. Но былинный Алеша сильно отличается от своего доблестного прототипа. Он не силен, как Илья, и не мудр, как Добрыня. Его главное оружие — хитрость, граничащая с коварством, и хвастовство. Он побеждает врагов не в чистом поле, а обманом. Он задирист, насмешлив и часто ведет себя не по-товарищески, например, распуская ложный слух о гибели Добрыни, чтобы жениться на его жене. В образе Алеши народная традиция, возможно, отразила свое неоднозначное отношение к служителям церкви и к тому типу хитроумных бояр, которые добивались своего не силой, а интригами. Так, в этой троице мы видим всю социальную структуру Древней Руси: народ (Илья), аристократия (Добрыня) и духовенство/боярство (Алеша), объединенные общей задачей защиты земли, но действующие каждый в соответствии со своим характером и происхождением.
Великая Степь: откуда прилетали драконы и свистели соловьи
Главный враг в киевских былинах — это не конкретное государство, а некая безликая, враждебная сила, приходящая с юга, из Дикого Поля. Эта сила воплощается в образах чудовищ: Змея Горыныча, Тугарина Змеевича, Соловья-разбойника, Идолища Поганого. Но за этими сказочными именами стоят вполне реальные и очень опасные соседи Киевской Руси — кочевые племена, которые на протяжении веков совершали опустошительные набеги на русские земли.
На протяжении X-XI веков главным таким врагом были печенеги. Это был союз тюркоязычных племен, который контролировал степи от Дона до Дуная. Они не строили городов и не занимались земледелием, их жизнь была подчинена ритму кочевий. Но они были превосходными конными лучниками и представляли смертельную угрозу для оседлых славян. Печенеги не стремились захватить русские земли, их целью был грабеж: «полон» (пленники, которых продавали в рабство) и добыча. Именно для защиты от них князь Владимир и строил свои заставы. В былинах память об этой борьбе сохранилась в самом общем виде, в образе постоянной угрозы с юга.
В середине XI века печенегов вытеснили новые, еще более могущественные кочевники — половцы (кипчаки). На полтора столетия они стали главным противником Руси. Борьба с половцами была главной темой и в политике, и в литературе того времени, достаточно вспомнить «Слово о полку Игореве». И вот в образах былинных чудовищ черты половцев проступают уже гораздо отчетливее. Например, Тугарин Змеевич, которого побеждает Алеша Попович, — это почти наверняка половецкий хан Тугоркан. Он был реальным историческим лицом, воевал с Русью и погиб в битве в 1096 году. В былине он превратился в змееподобное чудовище, жадное, прожорливое, воплощение степной дикости. Его «змеиная» природа — это намек на его язычество и чуждость русскому миру.
Соловей-разбойник — еще один яркий пример такой мифологизации. Он сидит на девяти дубах у речки Смородины, у «прямоезжей дорожки» в Киев, и не пропускает ни конного, ни пешего, оглушая всех своим чудовищным свистом. Это очень точное описание разбойничьей засады на большой дороге. «Прямоезжая дорожка» — это реальный торговый путь из Чернигова в Киев. А «Соловей» — это, скорее всего, прозвище какого-то степного вождя или атамана разбойничьей шайки, который контролировал этот путь и брал «пошлину» со всех проезжающих. Его «соловьиный» свист — это боевой клич или система сигналов, с помощью которых разбойники координировали свои действия. Илья Муромец, который очищает эту дорогу, совершает не просто подвиг, а выполняет важную государственную задачу — обеспечивает безопасность торговых путей, что было одной из главных функций княжеской власти.
Даже Идолище Поганое, огромное, ненасытное чудовище, которое захватывает Киев, имеет историческую подоплеку. Его образ, скорее всего, является собирательным воспоминанием о татаро-монгольском нашествии. Хотя основные события былин относятся к домонгольской эпохе, более поздние сказители, жившие уже под властью Орды, могли переносить черты новых, более страшных врагов на старых былинных злодеев. Так, за сказочными драконами и свистящими разбойниками скрывается многовековая, полная драматизма история противостояния оседлой, земледельческой Руси и кочевого, хищнического мира Великой Степи.
Микула и Святогор: титаны уходящего мира
Помимо киевского цикла, существуют и так называемые «старшие» богатыри, которые не служат князю Владимиру и действуют в каком-то ином, догосударственном мире. Это титанические фигуры, воплощающие не человеческие, а стихийные, природные силы. Самые яркие из них — Святогор и Микула Селянинович.
Святогор — это богатырь-великан, настолько огромный и тяжелый, что его «мать-сыра земля не носит». Он не ездит по Руси, а живет в Святых горах, и его единственное занятие — мериться силой. Он хвастается, что мог бы поднять всю землю, если бы нашел точку опоры. Встретившись с Ильей Муромцем, он сажает его вместе с конем себе в карман. Но в конце концов Святогор находит свою судьбу в каменном гробу, который оказывается ему впору, и, умирая, передает часть своей силы Илье. Образ Святогора — это, несомненно, отголосок древнейших, дохристианских мифов. Он — персонификация первобытной, неуправляемой мощи гор, стихийной силы, для которой нет места в новом, упорядоченном мире. Его добровольный уход в гроб — это символ конца эпохи титанов, угасания древних хтонических культов. Новая, «младшая» богатырская сила в лице Ильи Муромца наследует мощь старой, но ставит ее на службу государству.
Совершенно иной тип силы представляет Микула Селянинович, богатырь-пахарь. Он тоже обладает сверхчеловеческой силой, но сила его — не разрушительная, а созидательная. Он единственный, кто может поднять свою «сумочку переметную», в которой заключена «вся тяга земная». Даже Святогор не может сдвинуть ее с места. Микула — это олицетворение самой земли, крестьянского труда. Его сила происходит от его связи с землей, которую он пашет. В его образе народ воспел не ратный подвиг, а ежедневный, тяжелый труд земледельца, который кормит и князя, и дружину.
Встреча двух этих титанов — Святогора и Микулы — глубоко символична. Сила гор, дикая и бесцельная, пасует перед силой пахаря, целенаправленной и созидательной. Это отражение важнейшего процесса в истории человечества — перехода от охоты и собирательства к земледелию. Микула Селянинович — это культурный герой, который побеждает не оружием, а плугом. Он — воплощение идеала крестьянской жизни, ее значимости и ее неразрывной связи с природой.
В былинах о «старших» богатырях мы видим мир, предшествующий киевскому. Это мир мифа, где действуют не столько люди, сколько персонифицированные силы природы. Здесь нет государства, нет службы князю, а есть вечные темы: жизнь и смерть, дикость и цивилизация, созидание и разрушение. Эти былины сохранили для нас отголоски того древнего мировоззрения, которое позже было вытеснено государственной идеологией киевского эпоса, но продолжало жить в глубинах народного сознания.
Гусли и память: как былины дожили до наших дней
Былины — это не застывший текст, написанный раз и навсегда. На протяжении веков они жили исключительно в устной форме, передаваясь от одного сказителя к другому. И каждый сказитель был не просто исполнителем, а соавтором. Он не заучивал текст наизусть, а каждый раз как бы создавал его заново, используя набор традиционных сюжетов, формул и эпитетов. Этот процесс похож на импровизацию джазового музыканта, который играет на известную тему, но каждый раз по-своему. Именно поэтому существует множество вариантов одной и той же былины, отличающихся деталями, а иногда и трактовкой событий.
Искусство сказителя было очень сложным. Он должен был обладать феноменальной памятью, чтобы держать в голове десятки сюжетов и тысячи строк. Он должен был быть хорошим актером, чтобы голосом и жестом передавать характеры героев. Исполнение былины, или «старины», как их называли сами сказители, было целым представлением, которое могло длиться несколько часов. Чаще всего былины пелись речитативом, иногда под аккомпанемент гуслей — древнего струнного инструмента.
Удивительно, но этот живой эпос, родившийся в Киевской Руси, практически исчез в центральных регионах, но сохранился на окраинах, в первую очередь на Русском Севере — в Олонецкой, Архангельской губерниях, на берегах Белого моря. Вдали от столиц, в изолированных деревнях, крестьяне-поморы сберегли эти древние сказания как величайшую драгоценность. Именно там в XIX веке фольклористы и этнографы — Павел Рыбников, Александр Гильфердинг — «открыли» для ученого мира живую былинную традицию. Они записывали тексты былин от старых, часто неграмотных крестьян, которые были последними носителями этого тысячелетнего искусства.
Благодаря этим записям мы видим, как былина впитывала в себя приметы разных эпох. Основа сюжетов — это, несомненно, Киевская Русь X-XIII веков. Но в текстах мы находим и реалии более позднего времени: упоминание бумажных грамот, казаков, огнестрельного оружия («ружьецо турецкое»). Сказители, жившие в XVII или XIX веке, бессознательно модернизировали древние сюжеты, добавляя в них детали из своего собственного быта. Они не видели в этом противоречия. Для них Илья Муромец был не персонажем из учебника истории, а вечно живым, актуальным героем, который мог запросто столкнуться с проблемами, понятными их современникам.
Так что былина — это не фотография прошлого, а, скорее, многослойная картина, которую писали на протяжении столетий. Нижний слой — это древнейшие анимистические мифы о силах природы. На него наложен слой героического эпоса Киевской Руси с ее князьями, дружиной и борьбой со Степью. А сверху — более поздние мазки, отражающие реалии Московского царства и даже Российской империи. Именно в этой многослойности, в этом сплаве истории и мифа, факта и вымысла и заключается главная прелесть и главная загадка русского былинного эпоса.