Ирина Мельникова
Осенняя горечь летних трав
Роман
Глава 1
Четверть века разлуки. Горькое известие. Долгая дорога домой.
Сказать по правде, в родных Выселках я ни разу не бывала с тех пор, как уехала поступать в университет. Четверть века пролетели со свистом, точно пуля у виска. Туча дней, часов и минут сгинули навсегда! Да что там говорить, целая эпоха канула в вечность. Вступительные экзамены сдавала в Ленинграде, а диплом получала уже в Санкт-Петербурге.
Мои родители - не олигархи, не новые русские, тогда мы и слов этаких не знали, с большим трудом собрали деньги на билет в одну сторону и на пару недель проживания во время экзаменов. Никто не верил, что поступлю. Сомневались и отговаривали от поездки, но я поступила - без всякой поддержки, лихо, точно рукой взмахнула.
Конкурс на факультет журналистики был жутким, но я, то ли молодой наглостью взяла, то ли абсолютной уверенностью в своих талантах. По всем предметам – высший балл. И творческий конкурс – на отлично. А ведь окончила не гимназию, не лицей, а всего лишь небольшую поселковую школу с пожилыми учителями. С очень пожилыми.
Позже я поняла, что наглостью было само желание учиться в одном из лучших вузов страны за четыре тысячи километров от дома, но именно мои старой выучки и воспитания педагоги дали мне основное: и смелость, и уверенность в себе, и, главное, - безупречные знания.
Помню их всех до одного. Тщательно уложенные седые волнистые волосы или короткая стрижка, строгая белая блузка, темный костюм, или приталенное, под поясок платье с белым кружевным воротничком. Они ходили в точно таких же дешевых сапожках, как и мы, их ученицы, и в пальто, как у наших мам. В том же школьном буфете покупали пирожки и котлеты, где хлеба было больше, чем мяса, пили компот из сухофруктов, а зимой отвар из шиповника.
Они смотрели с прищуром или сквозь толстые линзы очков, словно в прицел, будто пытались разглядеть в тогдашних мальчишках и девчонках нечто особенное, то, что не должно пролететь мимо, не уйти, как вода в песок. В нас прорастало будущее – сомнительное и загадочное, а учителя, казалось, старались изо всех сил, чтобы оно реально не стало сомнительным.
Школа с их подачи не пугала, не отталкивала. Она увлекала расширением пространства. Мы слушали их, забыв о переменках, мы смеялись и замирали от удивления или восторга. Удивительно, но на уроках уходило все тягостное, что не давало вздохнуть полной грудью.
Они не давили нравоучениями, не сливали раздражение, не одергивали брезгливо: «Тупые бездари!»
Класс был трудным - дети сплошь из неполных семей. Безотцовщина. А из тех отцов, что имелись, редко кто не пил... Уже детьми мы привыкли мало кому доверять и открываться, тем более взрослым.
А им доверяли.
Когда они входили в класс, то, казалось, открывалась дверь в новую, яркую, смелую жизнь. Они могли одним словом, легкой похвалой поднять ученика на тот уровень, который уже ни за что не хотелось покидать. И ты рвал жилы, сидел до утра над учебником, еще не понимая, что эти несколько слов уже целиком изменили твою судьбу.
У наших учителей была своя, лично поставленная сверхзадача: кроме знаний усилить важность, ценность, значимость человека в его же собственных глазах. Похоже, то был талант, особый дар, задание учителю свыше. Влюбить в то, что любишь, чем потрясён, преображён, изменён сам.
Особенно в те страшные годы, когда началась перестройка, и повсюду воцарились хаос и смута. Старались ненавязчиво вдолбить в наши головы то, от чего в следующее десятилетие многие трусливо открещивались, перекраивали или ломали через колено: понятия совести, ответственности, чести и честности. То, что позже подвергли осмеянию и поруганию.
Рушились идеалы и вековые ценности. Но благодаря нашим педагогам, которые смогли удержать нас и ситуацию в узде, мы не скатились по наклонной, сумели не просто выжить, а даже выучиться в хороших вузах, несмотря на наступившее лихолетье девяностых.
В том же ряду стоял и «Красноярский комсомолец». Те отчаянные люди, которые прочитав мои первые заметки, решились их опубликовать.
Они не подозревали, какой фонтан открыли. Впрочем, находили время и отругать, и похвалить, но, главное, приглашали на семинары и встречи со знаменитыми людьми, устраивали школы юных журналистов и какие-то конкурсы, которые я периодически выигрывала. Легко и непринужденно.
В Питере с этим было сложнее! Иногда чуть ли ни убийственно сложнее… Но об даже вспоминать не хочется. Сначала о том, почему вернулась... Вся такая красивая, успешная, умеющая за себя постоять... Ох, как долго всего добивалась, через какие потери, поражения, унижения, и даже побои прошла, но выдюжила, вынесла, перетерпела, стиснув зубы, научилась давать сдачи и посылать противника в нокаут... Словом, два десятка лет училась побеждать, победила, стала известным, цитируемым и востребованным журналистом и вдруг - раз! - развернула свою жизнь на девяносто градусов. Считай, перпендикулярно проложенному курсу.
Что ж, пришло время рассказать, отчего и как это случилось.
Я была в командировке за границей, в очень непростой, надо сказать, командировке, но кто ж искал легких путей? И тут вдруг в мессенджер пришло сообщение от некой Анны Лемяскиной. Она написала, что Фаина умерла, а папка мой Аркадий Михайлович Тугарин третьи сутки после похорон пребывает в глубоком запое. Изба, мол, выстужена, собаки от голода воют, корова не доена...
Фаина? Я чуть было кружку с горячим кофе не уронила на колени. Фаечка? Как же так? Как ты могла? Мы же летом собирались в Сочи! Три года не могли выбраться, все что-то мешало, и когда все сладилось… Ведь ничего не предвещало! Ты звонила по скайпу и показывала, каких сарафанов нашила. Шикарные сарафаны. В красный горох, и синий! Ты так любила этот горошек! Любила... И папка? Как он мог? Почему не сообщил? Я бы примчалась, через три моря и семь тысяч километров. Гори они синим пламенем эти командировки, когда дорогой тебе человек умирает!
Кажется, я выла в голос, пыталась звонить по мобильному отцу, но бесполезно, затем главному редактору, что срочно вылетаю в Москву, и, следом, в Красноярск. «У меня горе, понимаешь?» - всхлипывала я в трубку. - У меня мама умерла! А я не знала, и не похоронила! Вышли мне замену, Христом богом умоляю! Я съезжу и вернусь, обещаю!»
Хороший главред у нас, из старой гвардии, все понял, да еще распорядился материальную помощь выписать. Я далеко не бедствую, но помощь приняла с благодарностью.
Словом, к двум часам пополудни третьего дня я была уже в Красноярске. Десять часов перелета с двумя пересадками за сутки. В советские времена в наш таёжный посёлок летал «Ан-2». Как трамвай - два раза в день. Билет - три рубля. Теперь же ходил только рейсовый автобус, а на нем пилить часов пять по сугробам наших дорог.
Естественно, мне не повезло. Все билеты на сегодняшние рейсы были проданы, но кто-то из пассажиров отказался и мне достался последний билет на полуденный рейс следующего дня. И это, как сказала кассир, еще несказанно повезло! «Несказанно!» - хмыкнуло я про себя. «Кто ж еще так упорно прется в эти хлебени кроме меня?» Но усталость и горе, видно, притупили и разум, и привычное любопытство, иначе, заранее могла бы поинтересоваться, отчего таким отчаянным спросом пользуются у народа поездки на край географии в самый, что ни есть, медвежий угол и волчий край - Глухие Выселки, да еще шесть раз в сутки. Вероятно, это как-то сгладило бы грядущие потрясения. Но чему бывать, того не миновать…
Погода сложилась под стать настроению. Впрочем, с чего вдруг решила, что погода здесь зависела от моего настроения? Это я подзабыла о том, что зима бывает суровой, и можно реально продрогнуть и даже замерзнуть, а не покрыться липким потом вперемешку с песком.
Да, здесь уже воцарился настоящий сибирский декабрь: двадцать градусов ниже нуля. Мерзкий ветерок-хиус продувал насквозь пуховик, годный лишь для европейской слякоти. К тому же по дурости я упустила тот факт, что в местном климате нельзя без шапки. Пришлось накинуть на голову капюшон, закрепить его шарфом на шее, как в детском саду, под подбородком.
Стало чуть теплее, но я прекрасно понимала, что до отъезда не выдюжу, если немедленно не сниму гостиницу и не спрячусь от климатического разбоя. К тому же для долгой поездки нужно было подыскать теплую одежду и, желательно, валенки. Я ведь помнила наши автобусы конца восьмидесятых - консервные банки, которые на ходу чуть согревали воздух в салоне, а от пола тянуло ледяным холодом.
Но пока было ни до поисков гостиницы, ни до подходящего гардероба.
Я не находила себе места. До отца так и не смогла дозвониться. Робот тупо вещал раз за разом: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Меня бесили и это равнодушие, и собственное бессилие. Погуглила номер поселковой администрации, но и там, то ли информация была старой, то ли чиновникам лень было взять трубку, но все было глухо, как в танке.
Я зашла в кафе на привокзальной площади, всего лишь выпить чашку кофе, чтобы привести в порядок растерзанные нервы и обдумать ситуацию. Но стоило сделать глоток, и я шлепнула себя по лбу.
Анна? Лемяскина? Кто такая? Я ведь даже не ответила на ее сообщение. А ведь могла бы узнать телефон и позвонить, в крайнем случае. Зашла на личную страницу и охнула, когда увидела фотографии. Почему-то лишь старые. Черно-белые, а на них … О, Боже! Тоненькая светленькая девочка! Тихоня Тохторукова! И прозвище тебе дали соответствующее. Ромашка. Анька-ромашка.
Я быстро пролистала снимки. Совсем немного их было. И ни одной семейной. Ни мужа, ни детей. И в ленте все какие-то открыточки, рецептики, кошечки… Неужто так и не вышла замуж? Вздохнув, подумала, что в моей ленте и такого набора нет, кроме пары студенческих фотографий. И, прихлебывая кофе, написала, что очень благодарна ей за звонок, уже сижу в Красноярске, но смогу, наверно, приехать, только назавтра, к вечеру... И оставила в личке номер телефона.
Анна откликнулась мигом. По голосу было слышно, как она обрадовалась. И большой сугроб на душе мигом растаял. Давно никто так не радовался мне просто потому, что я существую, что бывшая одноклассница все еще помнит, хотя, честно, я за эти годы подзабыла об Анькином существовании.
Первым делом она сообщила, что держит всё под контролем. Животина накормлена, изба протоплена, дед Аркадий в больнице. Прокапали, жив-здоров. До твоего приезда, мол, не выпустим.
- Анька! - завопила я в трубку так, что парнишка за барной стойкой в испуге уставился на меня. Но я расплылась в улыбке и махнула ему рукой. Дескать, споки, споки, все о'кей.
- Анька, - сказала я тише, - ты просто спасла меня! Я отблагодарю, слышишь? Уж как сойдемся, ты знаешь!
- Знаю, - засмеялась Анька в ответ, - только муж у меня строгий. Правда, я его не боюсь... - и спохватилась. - Вера, я сказать хотела. Санька мой сейчас в Красноярске. За товаром поехал. После обеда дела закончит, и домой! Хочешь, он тебя захватит? Машина у него большая...
- Хочу! - подпрыгнула я на стуле, а бармен - за стойкой. - Пусть заберет! Меня! Я заплачу!
- Дура ты, Верка! - вздохнула Анька. - Да ему самое то в дорогу попутчик. Полтыщи километров в оба конца одному пилить несладко. Он обычно с напарником ездил. А у того жена на днях родила. Пришлось в одиночку тащиться!
- О, - я радостно потерла руки. - Ты еще не знаешь, какой из меня напарник. Всем напарникам напарник!
Анька опять засмеялась:
- Он тебе перезвонит! Не беспокойся, все будет хорошо!
Мы попрощались, а мне вдруг стало еще теплее, еще спокойнее, словно ангел ладошкой погладил. И, горе вроде как притихло, ушло вглубь, превратившись в тихую печаль...