После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в дипломатических кругах Европы и в российской политике появился новый термин — армянский вопрос. За этим понятием скрывался сложный клубок исторических, религиозных и политических проблем, связанных со стремлением армян к национальному возрождению и созданию собственного государства. С этого момента Армянская Апостольская церковь, армянская диаспора в России и международные отношения двух империй — Российской и Османской — оказались тесно переплетены. Особое значение приобрёл Северный Кавказ, где армяне стали не только объектом государственной политики, но и важным элементом стратегической игры.
Армяне под крылом империи
После присоединения Восточного Кавказа в 1828 году Россия получила в своё распоряжение не только новые земли, но и значительное армянское население. Армяне стали рассматриваться как потенциальные союзники, особенно на фоне соперничества с Турцией. Государство создавало для них благоприятные условия: разрешало селиться в новых регионах, позволяло строить города, развивать торговлю. Такая политика была направлена на укрепление позиций России на Кавказе и формирование образа империи как защитницы христиан Востока.
Однако на этом союзничество не заканчивалось. Уже при Петре I армяне ценились как искусные купцы, через которых можно было наладить торговлю с Востоком и Западом. В дальнейшем, по мере роста влияния России в регионе, внимание властей сосредоточилось не только на экономике, но и на контроле над религиозными структурами.
С 1836 года юридический статус Армянской Апостольской церкви в России был закреплён законодательно. Теперь избрание католикоса — главы церкви — зависело от одобрения императора. Таким образом, государство получило рычаг влияния на церковную и национальную жизнь армян не только в России, но и за её пределами — в Османской империи и Персии.
Конфессия или нация?
Со временем армяне в глазах властей превратились из стратегического партнёра в «неудобную» религиозную и национальную группу. Это особенно проявилось после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Россия добилась внешнеполитических успехов на Балканах, но судьба армян в Османской империи почти не улучшилась. В самой же России национальное движение среди армян набирало силу: создавались просветительские и благотворительные общества, росла сеть армянских школ, усиливались связи между армянскими общинами.
Российская администрация всё чаще воспринимала такие проявления как угрозу. Началась политика, направленная на русификацию и ограничение церковной и образовательной автономии. Армянская церковь, с её централизованной структурой и активной позицией, стала рассматриваться как возможный очаг сепаратизма. Особое внимание уделялось армяно-приходским школам, находившимся под покровительством католикоса.
В 1884 году были утверждены Правила об армяно-григорианских церковных училищах на Кавказе, предусматривавшие обязательное преподавание русского языка и предметов, связанных с российской историей и географией. Эчмиадзин — духовный центр армян — отказался выполнять эти требования. В ответ началось закрытие армянских школ, в том числе в Дербенте, Темир-Хан-Шуре и Кизляре.
Между школой и казной
Конфликт углублялся. Даже компромисс католикоса Макара I, согласившегося в 1886 году на преподавание русского языка при сохранении армянской национальной специфики, не смог разрядить обстановку. Российская администрация продолжала курс на ограничение влияния армянской церкви и её институтов. В 1895 году генерал-губернатор Кавказа С.А. Шереметев предложил передать армянские школы Министерству народного просвещения, а имущество церкви — в казну.
Новый виток давления начался при князе Григории Голицыне, возглавившем кавказскую администрацию в 1896 году. В отличие от предшественников, он исповедовал откровенно русификаторскую политику и не скрывал недоверия к армянской интеллигенции, видя в ней проводника «вредной» национальной идеологии. Голицын считал армянские просветительские общества лишь прикрытием для политической агитации, а школы — рассадником опасных идей.
В 1897 и 1898 годах были изданы законы о передаче армяно-приходских школ в ведение Министерства народного просвещения. Началась инвентаризация церковного имущества, переписка с губернаторами, составление описи — всё это говорило о приближении масштабной секуляризации.
Закон 1903 года: точка кипения
Кульминацией стал закон от 12 июня 1903 года, подписанный Николаем II, который предусматривал передачу в казну всех недвижимых имуществ Армянской Апостольской церкви и контроль над её доходами. Это вызвало волну возмущения. Если закрытие школ прежде воспринималось как удар по образованной элите, то конфискация церковного имущества ударила по самым широким слоям населения. Начались волнения, создавались «комитеты самообороны», католикос запретил духовенству исполнять закон.
Империя отреагировала усилением военного и административного контроля на Кавказе. Но сопротивление было столь велико, что уже в 1904 году Голицына отправили в отставку. На его место пришёл И.И. Воронцов-Дашков, сторонник более гибкой политики. Он добился отмены закона 1903 года указом от 1 августа 1905 года, в разгар революционных событий в России. Церкви были возвращены её капиталы и недвижимость, а отношения с армянским духовенством попытались нормализовать.
Государство, вера и нация
История армянского вопроса в Российской империи наглядно показывает, как внутренняя и внешняя политика переплетались в многонациональном государстве. С одной стороны, империя стремилась использовать Армянскую церковь как инструмент влияния в Османской Турции. С другой — опасалась усиления национального самосознания и стремилась к унификации, особенно через систему образования.
Русификация, конфискация церковного имущества и ограничение автономии стали факторами, подрывающими лояльность армян к российской власти. Внешнеполитический расчёт обернулся внутренними кризисами. Несмотря на отмену наиболее радикальных мер, доверие было подорвано.
История армян в Российской империи — это не только рассказ о притеснении и сопротивлении. Это также история о сложной дипломатии, выборе между лояльностью и самоидентификацией, о том, как вера и культура становятся политическим фактором, когда границы между государством и нацией становятся особенно хрупкими.