Олимпийский июль подходил к концу и Высоцкий уже умер. После трех недель подменного угара в кабаке к нам привыкли, число заказов резко понизилось и ходить туда стало неинтересно, тем более, впереди оставалось от силы десять дней работы, пока не вернется из отпуска постоянный, непотопляемый состав.
Когда мы с Кущом подошли к "Зеркальному карпу", вблизи пивной уже пасся Носов, поэтому сразу было решено нырнуть в прохладный павильон.
Зеркальные стены, как обычно, создавали иллюзию лишних кубометров, и, как зимой, стекло покрывала испарина. Немногочисленные патроны таращились на своих двойников, а те на них.
Нам предстояло убить полярный знойный день, а часы показывали всего двенадцать. Возможно они остановились в полночь, из солидарности с тем, чьи песни нам так активно заказывали пару дней подряд, а потом - как обрезало.
После двух бокалов, мы молча, скрипнув калиткой, перебрались на общую крышу гаражей, выбрав место подальше от деревянной параши, откуда несло в сторону проспекта, чья проезжая часть была пустынна как в выходные.
Вскоре у нас за спиной вырос Носов со своим неизбежным "чувя-як, я вас категорически приветствую", заимствованным у старшего поколения лабухов, как бытовой сифилис через газировку. Так нас стало трое.
Пришлось дать ему на портвейн. После глупого спора о значении Битлз, мы - все трое начали заговариваться, и очнулись уже на тропинке в частный сектор, где по словам Носа проживает меломан-милиционер с "Юпитером" и полкой бобин со старым материалом.
У деклассированных бухариков почему-то всегда есть такой сентиментальный знакомый, и кто из них "фауст", а кто - "мефистофель" понять исключительно сложно.
"Мент" протянул мне общую тетрадь-каталог. В ней было "дэвъяносто шiсть аркушiв" и ни одним больше или меньше.
Машинально я стал вчитываться в список песен Элвиса с переводом названий на русский. Два запомнились на всю жизнь: "Всё шевелится" и "Моя грязная любовь". В письменном виде они заворожили меня настолько, что я так и не выяснил у хозяина, как это звучит "по фирме". Подозреваю, что первая - эта, а вторая - вот эта. Только подозреваю, потому что никогда не видел их в программе одной пластинки. Хотя, кто знает? Спросить уже не у кого.
Несмотря на выпитое, я не мог отороваться от тетрадки, словно мне подсунули дефицитную или запрещенную книгу.
В поисках аналогичных смыслов интеллигенция той поры дружно штудировала "Регтайм" в хулиганистом переводе Аксенова.
Нос отцепился от нас только возле райотдела. Следом за ним слинял и Кущ, сбрехнув, что под "Комсомольцем" его ожидает чувиха, которой он обещал показать "Туфельку и розу". Я успел посмотреть этот фильм еще в мае, и мне там страшно понравились мыши в камзолах. "Комсомолец", между прочим, бывшая церковь, произнес некто с интонацией Носова, "чувя-ак". Год назад в большом городе я крестился...
Проспект оставался таким же пустынным, что и в полдень. По нему можно было спокойно разгуливать походкой мима Амарантова.
Вместо молитв в голове зачем-то прыгали аккорды и слова заказных итальянских песен, какая-то румынщина типа "ворэй сапэрэ". Хотя до восьми оставлось целых шесть часов, а исполнять их предстояло после десяти, потому что ни в первом, ни во втором отделении такое не поётся.
Я несколько раз возвращался в тот одноэтажный квартал за пивной на террасе и (росто позволяет) смотрел на крыльцо поверх забора. Коттедж не подавал признаков жизни.