Когда в дверь позвонили, я как раз сушила волосы. Открыла — и чуть фен не выронила.
На пороге стояла его мама. С сумкой на колёсиках, авоськой, и огромным тортом в белой коробке.
— Ну вот я и приехала! — обняла меня через силу, сдуло от неё духами и варёными яйцами. — Всё-таки дома невозможно! Штукатурка осыпается, проводка старая, в ванной грибок, а отец твой (это она про свёкра, но называет его «отцом») как начнёт сверлить с утра... Тут хоть отдохну.
Я растерянно кивнула. Игорь мне говорил, что его родители начали ремонт. Что, может быть, мама приедет на пару дней, «переждать». Про пару недель — я сама добавила, чтобы не обидно было.
Прошло два месяца.
Она не просто осталась. Она разрослась. Её халаты висели на моём крючке в ванной. Её крем стоял рядом с моей зубной щёткой. Утром она занимала ванну на сорок минут, днём смотрела «Пусть говорят», а вечером жарила селёдку. Именно жарила. На моём новом тефалевском сотейнике.
Я сначала терпела. Ну, мама, ну ремонт, ну бывает. Но потом заметила, что я дома будто не хозяйка. Словно у неё в гостях.
— Ага, — говорила она Игорю на кухне, когда думала, что я не слышу, — вот у нас в девяностые такого борща не варили. А она сахар в него кладёт. Что ж за борщ такой, сладкий?
— Ма, ну не начинай...
— Я ничего. Я молчу. Просто наблюдаю.
Я сжимала кулаки.
Кульминация наступила, когда я пришла с работы и увидела, как она отодвигает мой письменный стол в комнате.
— Я тут уголок себе обустрою. Знаешь, так уютнее. На родине у меня была такая комната — я её «будуаром» звала.
— А вы надолго? — спросила я наконец.
— Ой, да кто его знает... Ремонт же дело такое. А отец твой вечно всё тянет. Да и тут у вас поспокойнее.
Я ничего не сказала. Зато сказала вечером, собирая сумку и зимнюю куртку.
— Или твоя мамашка едет к себе на дачу, или я уеду сама! — спокойно, чётко, глядя Игорю в глаза.
Он сидел, растерянный, как будто между двумя фронтами. Как школьник, которого застукали.
— Ну ты чего, Таня... Ну не выгонять же маму... У неё дома бур, бетон и плесень...
— У нас однушка. Мы тут как в аквариуме. Я не могу нормально переодеться, не могу лечь спать, когда хочу. Я боюсь утром громко дышать, чтобы она не сказала, что я опять «на неё давлю». Это не семья, Игорь. Это маразм.
— Она просто пожилая, ей тяжело...
— Тогда пусть тяжело будет в своей квартире. С отцом. Они же вместе её строили — вот пусть вместе и живут.
На следующий день свекровь уехала. Правда, не на дачу, а к сестре в Тулу. Обиделась. Не прощалась, не говорила «до свидания». Просто кинула свой торт в холодильник и уехала.
Игорь потом долго ходил с виноватым лицом. Всё пытался пошутить, всё называл меня «генерал». А я сидела и смотрела на пустую вешалку в ванной.
И вдруг поняла — мне так дышится. Просторно.
Прошло три недели. Свекровь звонила. Не мне — ему. Я случайно услышала разговор. Она просила передать, что не держит зла, просто ей «обидно было». Она не хотела мешать, просто думала, что будет как дома. Что мы — семья.
Я подошла и взяла трубку.
— Анна Ивановна, — говорю, — вы мне не враг. Но и не сосед по коммуналке. Если хотите — приезжайте в гости. На час. На чай. Но жить — только у себя. Потому что здесь мы учимся быть вдвоём.
Она вздохнула. Тихо так. И, впервые за всё время, сказала:
— Прости, Таня. Погорячилась. Я просто одна всю жизнь была хозяйкой. Трудно делиться.
— Мне тоже, — ответила я. — Но жить — это не делиться. Это беречь.