ГЛАВА 22. САМОВОЛКА
Постепенно я был втянут в местные дела. Казак однажды позвал меня к себе и предложил завтра, в мой выходной, вместе с Зеркалем отнести мешок гречки в ближайший небольшой поселок. Там у него с местной продавщицей магазина была договоренность. Она брала всё, что можно было продать, конечно, по смешным ценам. Идти надо было лесом по протоптанной дорожке.
Чифирнув покрепче, мы вышли в районе одиннадцати часов. Мешок положили в бак, в котором я таскал уголь, и везли как на салазках. Он легко скользил по натоптанному снегу, было не тяжело.
Пройдя мимо котельни, вышли на поле, дошли до стога соломы, где одно время скрывался( как Ленин в разливе)Файруша, и там немного полежав, покурили. Самая главная опасность была позади, впереди лес, небольшая заимка жила лесозаготовками.
День был солнечный, безветренный, в районе -18 градусов, что считалось теплой погодой. На мне были сапоги, телогрейка, а сверху надета шинель с одним оторванным погоном (одел для тепла). На голове была монтажная шапка, я соответствовал классическому портрету солдата из стройбата.
Видимо, с утра мы слегка перечифирили. Меня вырвало, а Зеркаля пробил понос. Куриво у нас кончилось, и перебить тошноту было нечем.
Денег было немного, пацаны наскребли только на бутылку барматухи. Обычно Казак вообще ничего не давал за сделанное дело. А на просьбу отвечал: «Да вы тут у меня и так жрёте на халяву». Тошнота не проходила, надо было чем-нибудь зажевать, хорошо, что вскоре стало тянуть дымом, мы подходили к заимке.
Зеркаль тоже шел и стонал. Если летом можно было воспользоваться листьями, то зимой подтираться пришлось снегом.
– Надо было на два раза разделить, – ворчал он.
– Да, думали с ночи, хотели посильнее, чтобы вялость разбило, а оно вон как вышло, – поддерживал его я.
Сейчас бы валялись на теплом складе и спали, но делать нечего., Казаку нельзя было отказывать, это не машину помыть. Украсть и продать – дело серьёзное, тут с тобой долго разговаривать не будут, не сделаешь – спросят.
Гречка при Брежневе была дефицитом, стоила она 52 копейки килограмм, но в магазинах ее практически не было. Только из под полы, по так, называемому блату.
А в армии гречку давали. Конечно, гречкой ее можно назвать с натяжкой, так как была она сильно молотая с дробленными ядрами и примесью шелухи.
Дома меня мама всегда заставляла ее перебирать. Это было тягостным занятием, я всегда вспоминал про рабов в древнем Риме, которых заставляли выщипывать траву между плитами в Колизее.
Тут ее не перебирали и, как все каши, переваривали, да и воду добавляли всегда больше нормы, для объема и чтобы не подгорела.
Все каши были похожи на клейстер, но имели разный вкус. Горох был самым вкусным, а сухую картошку, которой нас постоянно травили, ели только в карантине. Это была еще та жижа. Здесь я уже вспоминал про блокадный Ленинград, где с обоев клейстер вываривали и ели.
Вскорее мы вышли на трассу, прислушавшись и оглядевшись бы, быстро пересекли ее и, спустившись с горки, вышли в поселок, как раз напротив магазина. Небольшого домика на курьих ножках с широченным крыльцом из трех ступенек.
Подкатили бак с мешком к парадному входу, остановились в нерешительности. Зеркаль зашёл, а на меня в такие минуты почему-то нападала страшная нерешительность, слова и мысли исчезали в моей голове.
Вскоре он вышел:
– Берем вместе с баком и затаскиваем, за бачок будет прибавка.
Конечно, четырёхведёрный бак из толстого алюминия — вещь очень нужная. И как я раньше про это не подумал. В нем же можно скотине варить. Отец варил поросятам в большом чугуне, а бак он и больше, и удобней. И в голове у меня зародилась идея. Свиснуть бак на четыре ведра я мог без проблем, этого добра было вдоволь.
Продавщицей была тетка небольшого роста с широким лицом лет тридцати двух.
Она дала нам блок «Опала» и четыре бутылки портвейна.
– Как прошлый раз, – говорила она. – А за кастрюлю что хочешь, глазастенький?
И она игриво подмигнула мне. Зрачки у меня всегда были широкими и от яркого света не сильно сужались. Я не знал почему, может, от близорукости.
Я растерялся и даже не знал, чего спросить.
– Нам еще бутылку портвейна, -влез в разговор Зеркаль и протянул ей рубль мелочью, – но у нас не хватает 12 копеек.
Но она как будто его не замечала и смотрела на меня.
В минуту волнения зрачки у меня вообще так расширялись, что кайма вокруг них вообще исчезала, оставалось лишь одно бездонное чёрное озеро.
– Сколько дадите, тётенька, сказал я, покраснев.
– Какая я тебе тётенька? Голос у неё стал недовольный.
– Давайте еще бутылку портвейна и сигарет каких-нибудь пачку, а я вам скоро еще один принесу, если надо, – затараторил я с дрожью в голосе.
– А ты мне нравишься, солдатик, – тон ее опять переменился на более игривый. Она сняла платок и тряхнула головой. Копна рыжих волос со свежей химией, сделала ее сразу моложе.
– Такой нерешительный, глазастый мальчик, – не унималась она.
Волна счастья ударила мне в голову, и она приятно закружилась, но от выпитого чифира продолжало тошнить. Я невольно перевел глаза на пряники, которые лежали в большой синем тазу прямо на прилавке около весов.
– А можно еще пряник – один.
– Тебе всё можно, и она свернул большой кулек из плотной бумаги, наложила туда с горкой и протянула мне.
– На дарю, когда еще бак принесешь, солдатик?
– Послезавтра смогу,– голос стал у меня гнусавый, как будто заложило нос.
– Приходи в шесть вечера, но не позже, я в это время закрываюсь.
В восемь вечера мы менялись( но это не обязательно),я мог и с двух ночи успеть натопить к утру, лишь бы воды хватило на ужин, а можно и Пашку попросить подстраховать, тут всего полтора часа ходу от части.
Мы упаковались, всё положили в рюкзак, который принесли с собой, и вышли.
– Патруль, – крикнул Зеркаль.
Я повернул голову и увидел зелёный газон, который поворачивал с трассы к магазину.
Не думая ни секунды вместе с рюкзаком, который был у меня на плече, рванул к лесу. Бежал со всей силы и не оглядывался. Добежал до леса и, не выбирая дороги, проваливаясь по пояс, перекатывался, вскакивал и бежал дальше, застревал в снегу, ложился, полз, упорно продолжая двигаться вперед. Свою ношу я не выпускал из рук, аккуратно волоча ее за собой, помня о могущих разбиться бутылках.
Можно было попасться, но удрать, потеряв поклажу, было нельзя.
Тюрьма все спишет, но избежав ее, за общак придётся отвечать.
Где-то сзади вдалеке слышались крики. Впереди показался овраг, заросший лесом, с довольно крутым склоном. Не раздумывая я прыгнул и съехал по склону вниз.
Снега здесь было особенно много, и я застрял. Кое-как выбрался, но двигаться вперед можно было только ползком.
И я пополз, проваливаясь, тонул, но упорно двигался, волоча рюкзак за собой.
Когда до следующего обрыва оставалось совсем немного, я вдруг оказался по пояс в воде. ( по дну оврага тёк ручей, который, видимо, не замерзал зимой).
Я, как бы плывя, отталкивался ногами, но почти не продвигался, завязал, течение тянуло меня в сторону. Воды было по пояс, дыхания не хватало.
Судорожно хватая воздух, расстегнул намокшую шинель и освободившись от нее, как ящерица, пополз вперёд, оставшись в короткой по пояс телогрейке.
Кое-как выбравшись на соседний склон, лёг на спину и посмотрел назад. Меня никто не преследовал.
Впереди в метрах ста была трасса, за ней лес и путь к гарнизону.
В детстве я любил читать Чарльза Диккенса и знал: самое главное в таких ситуациях — успеть разжечь огонь, пока пальцы до конца не замёрзли и могут ещё шевелиться.
Его герои хранили спички так, чтобы они не могли промокнуть.
Я сунул руку во внутренний карман телогрейки. Работая кочегаром, всегда имел там запасной коробок.
Они были сухими, не успели отсыреть.
Голова работала как часы. Надо перейти трассу, углубиться в лес, и только тогда можно будет разжечь огонь. Конечно, сырой выше пояса я до части не дойду. К тому же ступни уже стали ныть от холода.
Чуют, это уже хорошо, я знал, что когда они замерзают, боль уходит.
Когда я наконец наткнулся на небольшую поляну со стоящей трухлявой берёзой, пальцы окончательно окоченели. Свалив ствол и раскрошив его ударами ног, собрал всё в кучу. Так мы делали на лесоповале. Этот с виду мусор загорался от одной спички и уже не тух.
Вконец околевшими руками я не смог даже вытащить спичечный коробок. Тогда засунул их за пазуху, прижал к ещё горячей груди и лежал, стараясь шевелить пальцами.
Когда почувствовал, что они немного работают, встал на колени, согнулся над кучей и, вынув из коробка несколько спичек, чиркнул.
Мне повезло, у меня получилось.
Встал и ломал берёзу, накладывая сверху дымящейся кучи. Огонь разгорался. Отогрев руки, наломил еловых веток, кинул их около костра и только тогда стал снимать сапоги с уже ничего не чувствующих ног.
Потом кричал от боли, когда отогревал пальцы, вскоре они зашевелились.
Сухая берёза хорошо горела, почти без дыма и давала много тепла. Ветра не было, и, развесив на ветках штаны, подштаники, портянки, придвинув к огню сапоги, стал сушиться.
И только тогда решился открыть бутылку. Одна была моя. Оторвав зубами капроновую пробку, жадно глотал такой приятный в этот момент напиток. На душе теплело, мысли менялись, я постепенно успокаивался. Не промокли даже сигареты, солдатский рюкзак, сшитый из брезента, воду не пропускал. Я закурил, в бутылке оставалось меньше половины,
я пьянел и согревался.
Потом надел подштаники и обмотал ступни портянками и всё это, подставляя огню, досушивал уже на себе. То же самое проделал и со штанами.
Сапоги, конечно, не просохли, как и низ телогрейки, но я спустя часа полтора решил двигаться, да и огонь начал слабеть.
В котельной собрались все, сидели и ждали меня. Зеркаль давно был уже здесь. Он зашел в магазин, когда увидел патруль, и Тоня его спрятала.
Потом он дошел до леса и долго меня кричал, это его крики я слышал.
Хорошо, что я сохранил поклажу, были бы большие проблемы. Казак уже нервничал, я не пошёл к нему, отдав всё Зеркалю, тот и отнес.
Пацаны выпили бутылку на троих, я не стал, и мы пошли спать на склад, где я разложил на печке одежду для окончательной просушки.
Как ни странно, но в армии я не болел простудными заболеваниями, один раз во время эпидемии гриппа у меня была температура, но в санчасть я не обращался. Бывал, конечно, лёгкий насморк или горло чуть побаливает.
Всё хорошо, что хорошо кончается, но в меня вселился словно бес.
Я думал только о Тоне: да, она старовата, страшновата, но как она смотрела. А волосы, она явно ждала не алюминиевого бака, а меня. Моя фантазия прокручивала варианты встречи.
Как мы идем к ней домой, живёт она одна, и ночь любви.
Она всё делает сама, я лишь подчиняюсь ее воли. Впервые за всю службу испытал сильное возбуждение, как только вспоминал о ней, в штанах вставало всё колом и не падало. Приходилось думать о другом, но это плохо помогало.
Я решил идти, и ничто не могло меня остановить.
Отоспавшись до вечера, я принял смену и стал собираться. Это было не так просто, как могло показаться. Сначала стащил бак.
Можно было взять с посудомойки, но я не хотел, чтобы об этом знали.
Казак мог предъявить, всё-таки заведующий столовой.
Посудомойка нагружала баки отходами и таскала их на свинарник, где работало два узбека из пятой роты, собиравшихся весной на дембель.
Баки ставили в тамбуре, там всегда были как полные, так и опорожненные.
Старшим на свинарнике был Салим. Маленький худой узбек по прозвищу Брус Ли.
Говорили, что он занимался карате и был за это привлечен. Он имел сильный авторитет в пятой роте, но с исламистами дружбу не водил.
В хозволе здорово не выступал, здесь шишку держали хохлы.
Однажды я ему попался по дороге на лесопилку за рейками, и он велел принести мне со склада морковки и лука на плов. Я, подумав, хотел уважить старика, но на складе получали продукты, там был дежурный по части, и я забил.
Думал, придет предъявит, но ничего вообще не было, после этого встречался с ним, а он и не напоминал.
Войдя потихоньку в пристройку, выбрал бачок почище, зацепил его крючком из тольстой проволоки и собрался уже везти, как дверь открылась и показался Салим.
Он был голый по пояс и в руках держал нунчаки.
Он хищно заорал, страшно закрутил свои штуки, я отскочил, но пропустил удар по плечу. А он, сделав круговое движение, размахнулся и хотел снова меня ударить. Я защищаясь махнул крюком, который был в руке, и зацепив его орудие за цепь, вырвал его из его рук. Отскочил от него и принял оборонительную позу.
– Тебе чего? – спросил он, поднимая отлетевшие нунчаки.
– Бачок нужен, мой кто-то свистнул.
– Бери и вали отсюда, и чтобы я тебя больше здесь не видел.
Он знал о моем бое с Нурылбеком, который ему недавно тоже накостылял.
Я затащил бак в УАЗик, в котором постоянно обитал. Отсюда было видно водогрейку и вещевой склад, на котором висел замок. Сидел, курил и ждал Баху. Надо было приодеться.
Бахиджан не отказал, я быстро нашёл ушитое дембельское х/б 48 размера и остался доволен.
Сходил в роту, взял хлорки, заодно удалось оторвать кусок чей-то простыни на подшивку.
Потом отмыл бак и замочил в нем форму, пытаясь добиться светлого оттенка. Я должен был выглядеть при полном параде. Шинель взял свою новую, еле выпросил у капиершика, отдав ему оставшиеся полпачки сигарет.
Ночью отвез бак до стога соломы и спрятал его там. Потом налил полную ванну воды в посудомойке и залез туда мыться в нательном белье. Намыливал себя прямо поверх его солдатским мылом, заодно и постирал. Пара носков чистых лежала у меня в кочегарке, портянки тоже постирал в ванне после мытья, обмотаю ими ноги сверху, для теплоты, ну и в носках дырку не протрешь.
Вечером поговорил с Пашкой, объяснил ситуацию, он обещал подстраховать и дал мне трусы и майку с коротким рукавом, это было круче чем нательное белье, увешанное кое-где гнидами, несмотря на час потраченного времени для их выщипывания.
Потом пошел и завалился спать в роте, проспал подъем и завтрак.
(штатку спящую в своем углу казармы на развод не будили, за исключением редких случаев).
В два часа встал, подшился и перекусив в кочегарке остатками жареной картошки, двинулся в путь.