– Это – писатель. Видишь, пишет и пишет, – сказал официант коллеге, наблюдая, как за столиком одиноко сидел господин солидной наружности и что-то строчил в блокноте.
Закончив писать, посетитель ресторана попросил счёт, и когда перед ним легла книжечка, резко и больно схватил официанта за руку.
– Помоги мне, друг, – загробным голосом произнёс он, сдвинув чёрные густые брови. – Помоги! Я не хочу причинять боль…
– Я позову администратора! – испугался официант и попытался вырваться.
– Нет, сядь! – приказал посетитель, выкатив безумные глаза. – Я хочу знать, что у тебя на уме!
– Спасите! – крикнул официант, пугливо озираясь.
– Стоп, стоп, стоп! – вдруг раздался каркающий голос.
На площадку выбежал маленький, но очень энергичный человек с лысиной в полголовы.
– Кого ты играешь? – заорал он, набросившись на солидного.
– Э, Вениамин Арсеньевич… – растерялся актёр, который, выйдя из образа, оказался приветливым и добродушным человеком.
– Ты играешь народного избранника! – крича, напомнил режиссёр. – А у тебя выходит маньяк.
– Но, Вениамин Арсеньевич, открываю новости, а там сплошь и рядом про запреты и штрафы, образ сам находит…
– Плевать мне, что ты открываешь! – горячился режиссёр. – И как надо говорить? Мы о чём снимаем кино? Мы снимаем жизненное кино. Ты должен спросить с улыбкой, вот так, – тут на лице режиссёра образовалась адская гримаса: – «Чем тебе помочь, друг?» Это же твой избиратель! Теперь вы, – взгляд пронзил официанта: – Почему вы его испугались? Он же заботится о вас.
– Но он страшно говорит…– оправдывался официант.
– Так, довольно! – взмахнул руками режиссёр. – Ничего не желаю слушать! По местам! Поехали! И больше взаимопонимания в диалогах!
И только усевшийся за монитор режиссёр хотел крикнуть «Начали!», как зазвонил телефон. Он достал аппарат и, возмущённо стрельнув в него глазами и извинительно пояснив: «Любимая жена», рявкнул в трубку:
– У меня съёмки, что там ещё? Штраф? Какой штраф? За цветы на подоконнике? Закрывают нам свет? Кому какое дело? Заплати! Заплати и больше не звони мне!
Убрав телефон, режиссёр на минуту застыл, с трудом соображая, кому могло прийти в голову следить за цветами на чужих подоконниках. Но отогнав постороннюю мысль, он вновь окунулся в работу.
– Вот так, вот так радостно садишься за стол! – сцена не клеилась, и режиссёр показывал официанту, как тот, приплясывая от счастья, должен занимать место напротив «народного избранника». – А ты как идёшь? Как на эшафот! Это же твой шанс попросить о важном! Так сложно сыграть?!
– Но…– оправдывался официант.
– Даже слушать не стану! Секунду! Жена!
И режиссёр с остервенением приложил телефон к уху.
– Да, дорогая! Ну и пусть закон приняли. Перенесли от дома помойку, чтобы защитить людей от мусора? А мне что с того? Да, я знаю, что туда не пройти. Значит будем оплачивать курьера. Да, дорого! Всё, не звони!
Прийдя в себя от кругленькой суммы, которая уйдёт на вывоз мусора курьером и на штрафы за цветы, режиссёр вдруг услышал за спиной:
– Вениамин Арсеньевич…
– Что ещё?! – гаркнул он, но, увидев перед собой продюсера, сменил тон и залепетал: – О, Евгения Владимировна…
– Смена кончается, а ничего не снято. Переработки. Выходим из бюджета.
– Конечно, Евгения Владимировна, сейчас всё будет.
И, схватившись за остатки волос, режиссёр кинулся в кресло. Но сцена опять не получалась, актёры играли не то и не так, а в голове у режиссёра крутился один вопрос – зачем ему со всех сторон усложняют жизнь?
– Вы специально затягиваете процесс! – кипел он на площадке, замахиваясь на актёров. – Я прошу вас играть взаимопонимание! Ничего больше… Дорогая, что на этот раз? – крикнул режиссёр в уже надрывающийся телефон. – Зачем мне ехать к твоей маме? Для этого есть выходные… Ах, постановление о переводе на безопасные телевизоры? Мне два дня настраивать…
– Вениамин Арсеньевич, смена…
– Не могу выйти из образа…
– Штраф, постановление, закон…
У режиссёра перед глазами искрами заиграла метель. Он упал в кресло и посмотрел на часы. Смена действительно закончилась.
– Оставляем первый дубль, – обессилено сказал он. – Ведь у нас жизненное кино.