Пыль. Вечная пыль оседает на гипсовые бюсты в запущенном саду российской словесности. Господин Б., человек сдержанный, с вечно усталыми глазами и склонностью к мигреням, сидел на скамейке, небрежно обметывая платком лацканы своего поношенного пиджака. Рядом, у подножия одного особенно облупившегося и навязчиво экспрессивного бюста, кучковались дамы и господа средних лет. Они что-то восторженно декламировали, перебивая друг друга, а один, с лицом цвета спелой сливы, пытался взять аккорд на расстроенной гитаре.
"Вот он, наш настоящий, наш последний богатырь!" – вздохнула одна дама, утирая платочком не то слезу умиления, не то капельку пота от июльского зноя. "Да-да, голос эпохи!" – подхватил господин в кепке, от которой несло нафталином и неистребимым запахом советского общежития. "Он пел правду, он был наш!" – заключил третий, стуча кулаком по коленке так, что поднялось маленькое облачко пыли.
Господин Б. вздрогнул. Эта сцена повторялась с завидным, почти ритуальным постоянством у подножия бюста Владимира Семеновича. И каждый раз у господина Б. возникало одно и то же чувство острого, почти физиологического неприятия. Не самого Высоцкого, нет. Того, что из него сделали. Той тягучей, надоедливой, как муха в жаркий день, субстанции культа, что облепила его фигуру густым, непроницаемым слоем.
"Почему именно он? – размышлял про себя господин Б., наблюдая, как дама с платочком пытается подпеть гитаристу. – Почему непременно единственный? Разве сад наш так оскудел?" Он окинул взглядом аллеи: Пушкин, Тютчев, Ахматова, Гумилев – стояли в тени, заросшие бурьяном забвения и школьной программы. А здесь – вечный митинг. Митинг памяти… чего? Времени, когда "ближневосточные карлики" (как грубо, но точно выразился как-то один знакомый господина Б.) с гитарами, стаканом и песнями у костра олицетворяли для кого-то высшую степень духовного бунта и откровения? То время, как старая керосинка, давно выгорело, оставив лишь копоть и специфический запах. Но поклонники упорно раздували тлеющие угольки, задыхаясь в дыму собственного восторга.
И этот образ! Господин Б. мысленно содрогнулся. Героизация алкоголика? Наркозависимого? Разве это достойный пьедестал для поэзии? Разве на этом фундаменте можно строить национальный вкус? Получался какой-то чудовищный диссонанс: с одной стороны – пафос о "богатырстве", "правде", "свободе", с другой – нехитрая романтика саморазрушения, возведенная в абсолют. "Трагедия, – думал господин Б., – да. Но трагедия личного выбора, а не национального подвига. И уж точно не учебник жизни". А культ делал из этой трагедии фарс, картонную декорацию для коллективного ностальгического всхлипа.
"Он же гений! Его не понять вам, холодным!" – вдруг громко парировал его мыслям господин в кепке, обращаясь, кажется, ко всему миру, но глядя прямо на господина Б. Тот лишь вздохнул. "Холодный"? Нет. Просто трезвый. И усталый. Усталый от этого навязчивого, одиозного персонажа, вытащенного из советского бабушкиного сундука вместе с дефицитными сапогами и запахом "Красной Москвы". Персонажа, заслонившего собой не только других поэтов, но, кажется, и самого живого Высоцкого с его настоящим, неоднозначным, мучительным талантом.
"Время идолов прошло, – тихо проговорил господин Б., больше для себя. – И слава Богу". Оно прошло вместе с той страной, с тем воздухом, который вдыхали те "карлики". Россия… России нужны не пьяные пророки у потухшего костра прошлого. Ей нужны трезвые герои? Возможно. Но прежде всего – ясные головы. Головы, способные отличить настоящую поэзию от ритуального завывания под расстроенную гитару у облупившегося кумира. Головы, которые ищут не идолов для поклонения, а смыслы для жизни.
Дамы затянули "Охоту на волков". Господин Б. встал, отряхнул пыль с брюк. Голова снова начинала ныть. Он бросил последний взгляд на шумящую кучку у бюста. Какая-то нелепая, грустная картина. Как будто люди никак не могут проснуться от давнего, тяжелого сна, а вместо пробуждения – лишь повторяют заученные, уже бессмысленные слова у памятника тому, кто сам, быть может, давно устал от этого спектакля. Он повернулся и медленно пошел к выходу из сада, оставляя за спиной восторженные вопли о "последнем богатыре" и вечную пыль на забытых аллеях. Тишина за калиткой сада показалась ему невероятно сладкой.