Сережа всегда был тихим, задумчивым ребенком. Поэтому, когда он перестал играть в общие шумные игры в детском саду, предпочитая сидеть в сторонке и тихо ковырять пальчиком в носу, воспитательница Марина Петровна сначала не придала этому большого значения. «Устал», – подумала она. Но потом появился запах.
Сначала едва уловимый, кисловатый. Потом – сильнее, отчетливый, как у подгнившего фрукта. Он витал вокруг Сережи. Дети, сначала не понимая, начали отодвигаться от него на занятиях, морщить носики во время тихого часа.
«Сережа, ты что, не помыл рук?» – ласково спрашивала Марина Петровна. Мальчик лишь качал головой, опуская глаза. А запах становился все невыносимее.
Тревога.
Она пришла к маме, Анне, поздно вечером, когда она, наконец, почувствовала этот странный, гнилостный дух, исходящий от сына, когда он прижался к ней перед сном. Она наклонилась, осторожно понюхала его лицо. Источник был очевиден – правая ноздря.
– Сереженька, что с твоим носиком? – Анна попыталась заглянуть, но сын инстинктивно отпрянул, зажал нос рукой. – Болит?
– Нет... – пробормотал он, но в его глазах читался испуг и стыд.
– Ты что-то туда засунул? Покажи маме! – голос Анны дрогнул.
Сережа расплакался. Сквозь всхлипы прорвалось:
– Клубничка... Красивая была...
Ледяной ужас сковал Анну. «Клубничка». Сквиш! Одна из тех ярких, ароматизированных игрушек-антистресс, похожих на крошечный пончик или цветок. Он наверняка размокает, разлагается... внутри носа! Уже несколько дней! Анна вспомнила рассказы о том, как дети засовывают в нос бусины, горошины, и чем это иногда кончается. Сепсис. Удушье. Сейчас же в больницу!**
Приемный покой.
Полночь. Яркий, неприветливый свет. Анна, держа на руках испуганного, всхлипывающего Сережу, почти бегом ворвалась в регистратуру.
Ее голос дрожал, слова путались: "Нос... инородное тело... сквиш... запах страшный... несколько дней!". Медрегистратор, взглянув на бледное лицо Анны и на ребенка, который жался к матери, закрывая ручкой нос, тут же подняла телефон: "Срочно ЛОРа в перевязочную!"
Доктор.
Она появилась быстро с очень спокойными, сосредоточенными глазами. Ни тени раздражения от ночного вызова. В перевязочной пахло антисептиком и... этим самым, теперь уже знакомым до тошноты, сладковато-гнилостным запахом, который явно шел от Сережи.
– Здравствуйте, воин, – тихо сказала врач, присаживаясь на корточки перед плачущим мальчиком. – Что это у тебя в носу спряталось? Клубничка, говорят? Покажем его мне? Я доктор, я помогу его достать, и он больше не будет мешать.
Сережа, рыдая, покачал головой. Он боялся. Боялся боли, боялся доктора, боялся, что его будут ругать.
– Анна, вам нужно будет крепко держать его, – спокойно, но твердо сказала врач – Голову зафиксировать. Сами сядьте на кушетку, посадите его к себе на колени, спиной к себе. Руки – его руки. Ноги – его ноги. Не отпускайте, что бы ни было.
Анна, сжав зубы, усадила сына. Ее руки обхватили его маленькое тело как тиски. Она чувствовала, как он дрожит. Ее сердце бешено колотилось.
– Сергей, сейчас будет немного неприятно, но очень быстро, – сказала врач, уже надевая перчатки и беря тонкий длинный инструмент – тупой крючок. – Дыши ровно. Мама, голова – строго прямо. Не давайте ему дернуться.
Процедура.
Доктор аккуратно ввела в правую ноздрю носовое зеркало. Сережа закричал от страха и неудобства. Анна стиснула его крепче, шепча бессвязные слова утешения, чувствуя, как слезы катятся по ее собственным щекам. Врач сфокусировалась. Свет налобного рефлектора выхватил из темноты носик... Глубоко внутри, у самой хоаны (прохода в носоглотку), виднелось что-то желто-зеленое, бесформенное, покрытое слизью и гноем. Источник вони.
– Вижу. Держим, – скомандовала врач. Ее рука с крючком была невероятно точной. Одно легкое, выверенное движение – подцепить краешек. Второе – аккуратно потянуть на себя. Сережа зашелся в крике, дернулся, но Анна удержала его с отчаянной силой.
«И вот ОНО».
На блестящей металлической поверхности крючка лежал маленький, некогда яркий, а теперь разбухший, бесформенный комок грязно-желтого цвета, пропитанный зловонным гноем. Он был похож на кусочек разложившейся плоти. Запах в перевязочной стал просто нестерпимым. Анне стало физически плохо.
– Все, солнышко, все, – доктор быстро убрала инструменты. – Вытащили. Молодец, терпел. Мама, можете отпускать, осторожно.
Сережа, всхлипывая, прижался к матери. Он еще плакал, но это были слезы облегчения. Анна, трясясь, обнимала его, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на этот жалкий, вонючий остаток игрушки, который мог убить ее ребенка, и ее охватывала смесь дикого облегчения и леденящей душу вины. Как она могла не заметить? Не почувствовать этот запах раньше?
Врач промыла носик Сережи физраствором. Запах начал рассеиваться. Назначила противовоспалительные капли и строгий контроль.
– Повезло, – сказала Ксения Аркадьеван, снимая перчатки. Ее лицо было усталым, но удовлетворенным. – Если бы еще пара дней – воспаление пошло бы в пазухи, мог начаться синусит, или что хуже. «Запах – это крик о помощи организма».
Ребенок молчал, стыдился. Вы вовремя спохватились. Теперь главное – следить, чтобы не было температуры, отека. И – никаких мелких игрушек в пределах досягаемости! Сквиши особенно коварны – они приятно пахнут, их так и хочется... понюхать поближе.
Анна благодарила, запинаясь, все еще не веря, что кошмар позади. Она держала Сережу, который уже успокоился и сонно клевал носом. Запах почти ушел, осталась только слабая память о нем да жгучее чувство вины.
Дорога домой была тихой. Сережа спал на заднем сиденье. Анна смотрела в темное окно, и перед глазами снова стоял тот «желто-гнойный комок» на стальном крючке. Эта крошечная "клубничка" стала для нее символом родительского ужаса. Она поняла: детская тишина иногда кричит громче любого плача. А запах, исходящий от собственного ребенка – это не просто дискомфорт. Это сигнал тревоги, который нельзя игнорировать ни секунды.
И благодарность к тем, кто в ночной тиши приемного покоя умеет держать стальной крючок с невероятной точностью и еще более стальные нервы.
