Холодный октябрьский ветер гнал по перрону жухлые листья, цеплявшиеся за ржавые рельсы. Электричка, хлопнув дверьми, укатила в темноту, оставив Геннадия одного. Он стоял, сжимая потрёпанный пакет из райцентровского магазина, и чувствовал, как за спиной у него перешёптываются двое мужиков из соседней деревни.
— Глянь-ка, внук Дарьиной опять приехал. Чёрт знает, что он там в городе покупает… Может, костей намелет, да зелье варить станет, — фыркнул один.
— Тьфу, чтоб не сглазить, — буркнул второй и сплюнул под лавку. — Пойдём, а то ещё услышит.
Геннадий сделал вид, что не замечает, но пальцы сами сжались в кулаки. Так всегда. Пока бабка была жива — боялись. Теперь, когда её год как в земле, решили, что можно травить и его.
Дорога домой тянулась долго. Тропинка петляла между покосившихся заборов, мимо тёмных окон, где за шторами тут же захлопывались форточки, едва он проходил мимо. Даже собаки не лаяли — будто чуяли что-то не то.
Его дом стоял на отшибе, как и полагается жилью колдуньи. Старый, с потемневшими от времени брёвнами, но крепкий. Бабка следила за ним до последнего. Геннадий толкнул калитку, и та захлопнулась за ним с таким звуком, будто кто-то вздохнул в темноте.
В прихожей пахло травами, воском и чем-то ещё — тем самым, бабушкиным, что не выветрилось даже после её смерти. Он швырнул пакет на стол и зажёг лампу. Жёлтый свет дрогнул, осветив кресло у печки.
И тогда он её увидел.
Бабушка Дарья сидела, положив руки на колени, и смотрела на него так, будто никогда и не умирала. Только глаза… Глаза были слишком чёрными. Бездонными.
— Ну что, внучек, — проскрипел её голос, — захотел моей силы?
Геннадий отшатнулся, ударившись спиной о дверь. Сердце колотилось так, что в висках стучало.
— Ты… ты не можешь быть здесь…
Старуха усмехнулась.
— А кто сказал, что я здесь?
Лампа погасла.
Тьма сомкнулась вокруг, густая и непроглядная. Геннадий зажмурился, вжавшись в дверь — сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди.
— Б-бабка?.. — прошептал он, и голос сорвался.
В ответ раздался скрип кресла.
— Не бабка, — послышался шёпот прямо у уха, — а то, что от неё осталось.
Лампа вспыхнула вновь, но свет теперь был зеленоватым, болотным. В кресле сидела уже не старуха, а нечто иное — силуэт будто дрожал, как отражение в воде. Длинные пальцы с жёлтыми ногтями перебирали край шали.
— Ты позвал меня, внучек. Вспомни.
Геннадий вспомнил. Вчера, когда пьяный Семён из соседнего дома плюнул ему вслед: "Всё вы, Дарьины отродья, скоро переведётесь!" Тогда, в ярости, он прошипел про себя: "Чтоб тебе, сволочь, язык отсох!"
И сегодня утром Семён не вышел на работу. Говорили, внезапно онемел.
— Это... я? — Геннадий уставился на свои ладони.
Тень засмеялась — звук, как сухие листья под ногами.
— Кровь Дарьи в тебе проснулась. Но сила — не подарок. За неё платят.
Пол в избе вдруг потемнел. Из щелей между досками выползли тени — маленькие, не выше кошки, с длинными цепкими пальцами. Они тащили что-то, завернутое в жёлтую кожу.
— Подпиши, — прошипела тень бабки.
Один из карликов развернул свёрток — древний пергамент, испещрённый письменами, которые шевелились, будто черви. Второй впился зубами в Геннадиев палец. Кровь капнула на пергамент.
— Теперь твои слова будут материальны, — голос тени стал гулким, как подземный гром. — Но помни: каждое злое пожелание вернётся к тебе утроенным.
Геннадий хотел спросить "как отменить", но тень вдруг рассыпалась пеплом. Карлики исчезли. В избе было тихо, лишь на столе лежал пергамент — теперь чистый, без букв.
На запястье горел свежий шрам — будто кто-то выжег змеёй.
За окном завыл ветер. Где-то в деревне залаяли собаки — тревожно, почти по-человечьи.
Геннадий понял: первое испытание уже завтра.
Рассвет застал Геннадия сидящим за столом с пустой бутылкой в дрожащих руках. Он всю ночь пялился на шрам — тот странно пульсировал, будто под кожей шевелилось что-то живое.
На улице внезапно поднялся крик. Геннадий подошёл к окну и увидел толпу у дома Семёна. Жена кузнеца, растрёпанная, с выпученными глазами, металась по двору:
— Помогите! Он не может есть! Рот... рот закрылся!
Люди в ужасе шарахались от избы. Кто-то перекрестился, кто-то шёпотом произнёс: "Дарьино дело..."
Геннадию стало дурно. Он вспомнил своё вчерашнее: "Чтоб тебе, сволочь, язык отсох!" Но он же не всерьёз...
Из толпы вырвался мальчишка лет восьми — Мишка, местный сорванец. Увидев Геннадия в окне, он показал язык:
— Дядь Гена! Это ты Семёна так? Давай и мне что-нибудь сделай! Покажи колдовство!
В груди у Геннадия что-то кольнуло. Горячая волна поднялась от живота к горлу. Шрам на руке вспыхнул жгучей болью.
— Хочешь колдовства? — его голос вдруг стал чужим, шипящим. — Ляжешь спать здоровым, а проснёшься калекой.
Мальчик замер. На секунду в его глазах мелькнул страх, но тут же сменился глупой ухмылкой:
— Да ладно! Бабка твоя, может, и могла, а ты...
Геннадий захлопнул ставни. Руки дрожали. "Что я наделал?"
Ночью его разбудил стук в дверь. На пороге стояла заплаканная Арина, мать Мишки:
— Геннадий... Он не встаёт. Ноги не слушаются. Врачи говорят — паралич, но как?! Он же вчера бегал!
За её спиной, в тени берёзы, мелькнула знакомая фигура. Бабка Дарья. Только теперь её лицо было скрыто капюшоном, а вместо глаз — две чёрные дыры.
— Ну что, внучек? — прошептал ветер. — Понравилась тебе сила?
Геннадий схватился за голову.
— Я не хотел! Я просто...
— Каждое слово теперь имеет вес, — продолжил голос. — Хочешь исправить? Но за всё надо платить.
Арина упала на колени:
— Сделай что-нибудь! Я всё отдам!
Геннадий посмотрел на шрам. Тот пульсировал в такт его сердцу.
— Ладно... — он глубоко вдохнул. — Пусть Мишка выздоровеет. Но...
Он не успел договорить. В избе что-то грохнуло. С полки упала бабкина любимая кружка — та, что он хранил как память. Стекло разбилось вдребезги.
— Плата принята, — прошептал ветер.
Утром Мишка действительно встал на ноги. А Геннадий обнаружил, что половина кур в его сарае мертвы — будто кто-то выпил из них жизнь.
В углу, среди теней, шевельнулось что-то маленькое и тёмное.
— Слухи разнесутся по деревне: одни начнут бояться Геннадия ещё больше, другие приползут за помощью.
— За каждое исцеление придётся отдавать что-то своё.
— Бабка Дарья будет являться всё чаще. И с каждым разом она выглядит менее человечной...
Три дня после случая с Мишкой деревня жила в странном оцепенении. Люди косились на дом Геннадия, но теперь в их взглядах был не только страх — проблески надежды. Первой осмелилась прийти Марфа, жена лесника.
Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в руках узелок с яйцами.
— Гена... — голос её дрожал. — Муж в лесу медведя встретил. Нога... она теперь...
Геннадий видел, как за её спиной мелькнула тень — те самые маленькие карлики с длинными пальцами. Один из них облизнулся, показывая острые клыки.
— Заходи, — пробормотал он, чувствуя, как шрам на руке начинает жечь.
В избе пахло сушёными травами и чем-то металлическим — будто кровью. Марфа развернула узелок:
— Это тебе... за помощь...
— Не надо, — Геннадий махнул рукой. — Где он?
Лесник лежал в сенях, бледный как смерть. Правая нога была перемотана тряпками, пропитанными кровью и гноем.
— Врачи говорят, резать надо, — запричитала Марфа. — А как он без ноги? Мы ведь...
Геннадий закрыл глаза. В голове всплыли бабкины слова: "За всё надо платить".
— Уйди, — сказал он жене. — И... не заходи, пока не позову.
Когда дверь закрылась, в углу зашевелилась тень. Бабка Дарья теперь выглядела иначе — её фигура будто состояла из множества червей, постоянно двигающихся под рваным платьем.
— Ну что, внучек, — её голос звучал как скрип несмазанных колёс. — Опять хочешь поиграть в доброго волшебника?
Геннадий сглотнул.
— Он умрёт без ноги.
— А тебе-то что? — бабка внезапно оказалась в сантиметре от его лица. Он почувствовал запах тления. — Помнишь, как они тебя дразнили? Как смеялись?
Шрам на руке вспыхнул адской болью. Геннадий застонал.
— Я... не могу...
— Можешь, — прошептала бабка. — Просто скажи: "Пусть рана заживёт". Но будь готов заплатить.
Геннадий подошёл к леснику, положил руку на окровавленную повязку.
— Пусть рана заживёт.
В избе вдруг погас свет. Раздался душераздирающий крик — но это был не голос лесника. Где-то за деревней, со стороны Геннадиева огорода, взвыла корова. Та самая, что он растил с тёлки.
Когда свет вернулся, лесник сидел на лавке, разматывая чистые бинты — под ними была розовая, свежая кожа.
— Чёрт возьми... — прошептал он. — Боль ушла...
Марфа ворвалась в избу и бросилась к мужу.
— Спасибо, Геннадий, спасибо! — рыдала она. — Мы всю жизнь...
Он не слушал. В ушах стоял предсмертный рёв коровы.
Вечером он нашёл её в хлеву — огромная тушка лежала без единой раны, но с выпученными от ужаса глазами.
Из-под крыши сполз один из карликов.
— Хо-ро-шая была скотинка, — прошипел он. — Сочная. Следующий раз возьмём что-то покрупнее.
Геннадий понял — следующий "клиент" уже идёт. И плата будет страшнее.
Дождь стучал по крыше три дня без перерыва, превращая дорогу в грязное месиво. Геннадий сидел у печи, разглядывая свой шрам — за неделю он вытянулся, теперь напоминая змею, обвившую запястье.
Вдруг скрипнула калитка.
На пороге стоял незнакомец в городском пальто, с кожаным чемоданчиком. Очки, аккуратная бородка.
— Геннадий Петрович? — голос звучал неестественно громко в тишине избы. — Я врач Смирнов. Можно войти?
За его спиной мелькнуло что-то маленькое и тёмное — один из карликов высунулся из-за угла сарая и скрылся.
Геннадий кивнул, чувствуя, как шрам начинает пульсировать.
Врач расстегнул пальто, достал блокнот.
— Я из районной больницы. Ко мне поступили... необычные случаи. Лесник с ногой, мальчик с параличом. Все они утверждают, что вы их... исцелили.
В углу зашуршало. Бабка Дарья стояла там, слившись с тенями, но её глаза — теперь полностью чёрные — ярко блестели.
— Они ошибаются, — прошептал Геннадий.
— Не думаю, — врач улыбнулся. В его улыбке было что-то неестественное. — Видите ли, я собираю материалы по... необычным медицинским феноменам. Ваша бабушка была известна в округе.
Геннадий резко встал, опрокинув скамью.
— Вам пора.
Смирнов не двинулся с места.
— Я предлагаю сотрудничество. В городе есть люди, готовые хорошо платить за такие... способности.
В воздухе запахло серой.
— Уходите! — Геннадий схватился за голову — в висках застучало.
— Как знаете, — врач поднялся. На пороге он обернулся: — Я остановился у старосты. Если передумаете...
Когда калитка захлопнулась, в избе стало холодно. Бабка Дарья теперь сидела за столом, её пальцы (их стало больше, чем должно быть) перебирали край скатерти.
— Дурак, — прошипела она. — Он не врач.
— Как?..
— Чуешь запах? — бабка растянула рот в жуткой ухмылке. — Медом и полынью пахнет. Это метка.
Геннадий вспомнил — да, от Смирнова исходил странный сладковатый аромат.
Из-под печи выполз карлик.
— Это ловушка, хозяин, — его голосок звучал как скрип несмазанного колеса. — Они тебя ищут. Те, кто охотится на наших.
Ночью Геннадий проснулся от крика за окном.
Во дворе горел свет. Смирнов стоял посреди огорода, но теперь его пальто было чёрным, а в руке он держал что-то, напоминающее крест, но... извивающееся, живое.
За его спиной маячили ещё двое — в одинаковых плащах.
— Геннадий Петрович! — голос "врача" больше не был человеческим. — Мы знаем, что вы там! Выходите по-хорошему!
В избе внезапно погас свет. Бабка Дарья стояла перед окном, её силуэт теперь был огромным, рогатым.
— Вот и до тебя добрались, внучек, — прошептала она. — Церковные охотники.
Геннадий почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— Что делать?..
Бабка повернулась. Её глаза горели красным.
— Беги.
Геннадий выскочил в заднюю дверь как раз в тот момент, когда передние ставни с треском распахнулись. Холодный ветер ударил в лицо, смешавшись с ледяным дождем. Он бежал через огород, спотыкаясь о грядки, чувствуя, как что-то горячее и липкое стекает по его щеке — то ли кровь, то ли дождь.
За спиной раздался тот самый сладковатый голос:
— Бесполезно, Петрович! Мы найдём тебя в любом овраге!
Геннадий нырнул в старую баню на краю участка. Сердце колотилось так, что казалось, его услышат через стены. В темноте пахло плесенью и чем-то ещё — горьким, как полынь.
Тут он увидел его.
На полу сидел карлик — тот самый, что жил в хлеву. Его длинные пальцы судорожно сжимали живот, откуда сочилась чёрная жидкость.
— Хозяин... — прошипел он. — Они... знают...
Геннадий опустился на колени:
— Что с тобой?
— Печать... — карлик закашлялся. — На доме... Не возвращайся...
И тогда Геннадий увидел — на груди у существа выжжен странный знак: переплетённые кольца с крестом посередине.
— Они пришли за всеми... — карлик внезапно схватил Геннадия за руку. — Бабка твоя... она не просто...
Последние слова существа потонули в хрипе. Тело рассыпалось в чёрный пепел.
На рассвете, когда странные гости исчезли, Геннадий вернулся в дом. На пороге действительно был выжжен тот же знак — он пульсировал едва заметным красноватым светом.
В избе царил хаос. Все банки с травами разбиты, подушки разрезаны. Но самое страшное ждало в красном углу — иконы висели вверх ногами.
Бабка Дарья стояла посреди комнаты. Но теперь она выглядела по-другому — её фигура мерцала, как пламя, а вместо лица было лишь тёмное пятно.
— Поздно, внучек, — прошептала она. — Они активировали печать.
— Что это значит?
— Через три дня умрёт каждый, кого ты коснулся своей силой.
Геннадий почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Как остановить?
Бабка медленно покачала головой:
— Только одно: найти того, кто поставил печать. И убить его.
За окном закаркали вороны. Их было десятки, они уселись на забор, будто ожидая чего-то.
Геннадий посмотрел на свой шрам. Он почернел.
Геннадий сидел на крыльце с топором на коленях, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают печать на пороге в кровавый цвет. В деревне было неестественно тихо — ни петухов, ни мычания коров. Только вороны, десятки ворон, усевшихся на покосившиеся заборы.
Первым прибежал Мишкин отец. Его лицо было серым от бессонницы.
— Гена... — он остановился в пяти шагах, будто боясь переступить невидимую черту. — Сын... с ним что-то не так.
В избе мальчик лежал, укутанный в три одеяла, и дрожал. Его пальцы были прозрачными, как воск свечи, сквозь них просвечивало одеяло.
— Началось утром... — всхлипывала Арина. — Сначала ноги... теперь вот...
Геннадий протянул руку, но бабка Дарья внезапно появилась за спиной мальчика, положив костлявые пальцы на его плечи.
— Не трогай, — прошептала она. — Ты только ускоришь процесс.
— Но я должен...
— Иди в баню, — перебила его бабка. — Под половицей у печки. Там ответы.
В разобранной бане, под прогнившей доской, Геннадий нашёл железную шкатулку. Внутри лежал пожелтевший пергамент и странный предмет — каменный глаз с трещиной посередине.
Пергамент оказался письмом:
"Геннадию, внуку моему, если придёт беда.
Ты думал, я просто деревенская ведунья? Нет. Наш род хранит Врата. Те охотники — слуги Того, Кто Ждёт. Они боятся, что ты станешь Ключом.
Каждая твоя доброта питает Врата. Каждое зло — приближает Его. Глаз покажет путь.
Прости меня. Любила как могла.
Дарья"
Каменный глаз вдруг нагрелся в ладони. Геннадий вскрикнул от боли — предмет будто прирос к коже. В тот же миг перед ним вспыхнуло видение: ночь, лесная часовня, и три фигуры в чёрных плащах, склонившиеся над чем-то...
Видение исчезло. На запястье рядом со змеёй появился новый шрам — стилизованное изображение двери.
Из деревни донёсся первый крик. Кто-то звал на помощь.
Бабка Дарья стояла в дверях бани, но теперь она выглядела иначе — половина её лица была молодой и красивой, другая половина представляла собой разлагающуюся плоть.
— Теперь ты видишь, — сказала она. — Выбор за тобой. Спасти их — значит открыть Врата. Оставить умирать — сам станешь таким, как эти охотники.
Геннадий посмотрел на каменный глаз. Трещина на нём пульсировала, как живая.
Каменный глаз жёг ладонь, ведя Геннадия через чащобу. Ветер шептал в кронах, будто предупреждал об опасности, но он уже не мог остановиться.
Впереди, среди вековых сосен, чернела старая часовня — та самая, что явилась в видении. Стены её были испещрены теми же символами, что и печать охотников.
Геннадий прижался к мшистому стволу, наблюдая за тремя фигурами у входа. Двое в чёрных плащах держали что-то тяжёлое, завёрнутое в холст. Третий — высокий мужчина с седыми висками — чертил на земле кинжалом сложный узор.
— ...должны успеть до полуночи, — донёсся обрывок фразы.
Внезапно каменный глаз в руке Геннадия дёрнулся, будто пытаясь вырваться. В тот же миг седой мужчина резко поднял голову.
— Кто здесь?
Геннадий затаил дыхание. Где-то за спиной хрустнула ветка — он обернулся и увидел её.
Бабка Дарья.
Но теперь она выглядела совсем иначе: высокая, прямая, в расшитом серебром платье, какое носили столетия назад. Только глаза остались прежними — бездонно чёрными.
— Они принесли жертву, — прошептала она. — Чтобы усилить печать.
— Кого?
— Узнаешь.
Бабка махнула рукой — мир вокруг поплыл. Геннадий почувствовал, как земля уходит из-под ног...
...Очнулся он внутри часовни. Ледяной камень под спиной, в носу — запах ладана и чего-то гниющего. Сквозь щели в полубитых витражах пробивался лунный свет, выхватывая страшную картину:
На алтаре лежал Смирнов — тот самый лже-врач. Его грудь была вскрыта, рёбра разведены в стороны, словно крылья. Над ним склонился седой охотник, что-то шепча.
— ...и да падёт последний страж, — голос его звучал металлически. — Да откроются Врата...
Геннадий почувствовал, как каменный глаз на его ладони вдруг раскрылся. Настоящий, кровавый, человеческий глаз.
И тогда он увидел правду.
Смирнов не был человеком. Под кожей шевелилось нечто, сотканное из теней и червей.
— Они не охотники, — прошептала бабка, появляясь рядом. — Они ключники. Стражники. А ты...
Её слова оборвал крик снаружи. Охотники метнулись к двери.
В проёме стояла Арина, мать Мишки. В руках она держала топор. Лицо её было мокрым от слёз.
— Вы... вы забрали моего мальчика! — её голос сорвался на визг.
Седой охотник вздохнул:
— Очередной расходный материал.
Он щёлкнул пальцами.
Тело Арины вдруг сложилось пополам с хрустом ломающихся костей.
Геннадий вскрикнул — и все обернулись в его сторону.
— Вот и главный гость, — улыбнулся седой.
Бабка Дарья шагнула вперёд.
— Беги, внучек. Прямо сейчас.
Но было уже поздно.
Стены часовни затряслись. Пол под ногами раскололся, обнажая чёрную бездну.
И из этой бездны что-то потянулось к Геннадию...
Пол часовни разверзся, выпустив в мир запах прелых цветов и медной монеты. Геннадий впился пальцами в трещины каменных плит, чувствуя, как что-то огромное и неосязаемое тянется к нему из глубины.
— Внучек! — крикнула Дарья, но её голос будто дошёл через толщу воды.
Седой охотник стоял на краю пропасти, его плащ развевался, хотя ветра в часовне не было.
— Наконец-то, — прошептал он. — Мы ждали этого три поколения.
Из бездны вырвалась рука — точная копия Геннадиевой, но чёрная, как смоль, с перевернутым шрамом-змеёй. Она схватила его за запястье.
Боль.
Мир взорвался видениями.
Деревня, но другая — с домами, крытыми дранкой. Молодая Дарья стоит у костра, а перед ней — существо в человеческом обличье, но с глазами как у ночной птицы. "Роди мне сына", — говорит оно. "А что я получу?" — спрашивает Дарья. "Силу. И защиту для него".
Потом роды. Крики. Кровь. И ребёнок... ребёнок с каменным глазом вместо левого.
Годы спустя. Мальчик — его отец! — срывает повязку с глаза перед деревенскими. Крик ужаса. Выстрел. И Дарья, склонившаяся над телом, клянётся отомстить...
Видение переключилось.
Тот же седой охотник, но сто лет назад, подписывает договор с существом из бездны. "Я дам тебе силу, но когда придёт время — ты вернёшь мне моё".
Геннадий очнулся, лёжа на спине в луже ледяной воды. Над ним склонилось...
Оно было похоже на человека, если бы человек мог состоять из теней и забытых кошмаров. Лицо постоянно менялось — то отец, то сам Геннадий, то кто-то совсем чужой.
— Сын моего сына, — прошептало существо. Его голос звучал как скрип несмазанных дверей. — Ты носишь мой знак.
Оно тронуло шрам-змею на Геннадиевом запястье. Тот почернел и начал расти, пополз вверх по руке.
— Стой! — крикнула Дарья. Она стояла между обломками алтаря, и теперь Геннадий наконец увидел её истинный облик — не старуху, не молодую женщину, а нечто среднее, с выгоревшими глазами и ртом, полным игл. — Он не твой!
Существо из бездны рассмеялось.
— Ты сама отдала его мне, когда научила пользоваться силой. Каждое исцеление — моя плоть в его теле. Каждое проклятие — моя кровь в его жилах.
Геннадий поднялся на локти. Каменный глаз на его ладони вдруг заговорил — голосом отца:
— Они обманули нас всех, сынок. Дарья думала, что контролирует Врата. Охотники верили, что могут их запереть. Но Врата... они живые. И голодные.
Седой охотник вдруг закричал. Его кожа начала сползать, как старая краска, обнажая то же чёрное существо, что и под ней.
— Время пришло, — сказало существо из бездны. — Пора домой.
Оно протянуло руку к Геннадию.
Каменный глаз в руке Геннадия вдруг взорвался ослепительным светом. Существо из бездны вскрикнуло — впервые зазвучав по-настоящему испуганно.
— Нет! — завопило Оно. — Ты не можешь...
Геннадий почувствовал, как сквозь него проходит поток воспоминаний, не своих — чужих. Он увидел:
Древнее капище на месте деревни. Жрецов в масках. И жертву — юношу с каменным глазом, добровольно ложащегося на алтарь. "Я буду стражем", — говорит он. "Я запру Тьму в себе".
— Отец... — прошептал Геннадий.
Свет сконцентрировался в его ладони, превратившись в сияющий клинок. Бабка Дарья вдруг оказалась рядом, её лицо наконец обрело покой.
— Последний страж, — сказала она. — Последняя жертва.
И толкнула его — прямо к существу из бездны.
Клинок вошёл в тёмную грудь. Мир вздрогнул.
Часовня рухнула за одно мгновение. Геннадий упал на колени, наблюдая, как существо рассыпается в прах, как охотники кричат и тают, как сама бездна закрывается с глухим стоном.
Когда всё закончилось, на руинах остались лишь он, ветер да первые лучи солнца.
Шрам-змея исчез.
Эпилог.
Прошло три месяца. Деревня оживала — Мишка снова бегал по улицам, лесник пас коров. Только теперь люди смотрели на Геннадия иначе — не со страхом, а с тихим уважением.
В избе на столе лежал лишь один артефакт — потрескавшийся каменный глаз. Иногда, ночью, Геннадию казалось, что он шепчет:
"Не всё закончено..."
Но это, конечно, лишь казалось.