«Медицина — это наука. А ушные фокусы — это уже криминал с шапкой-невидимкой.»
Началось с плаката:
«Великий Маг Ижи-Быжик!
Целитель! Иллюзионист! Повелитель перхоти и стрессов!
Выводит болезни через уши и завораживает боль с первого взгляда!»
Мелким шрифтом внизу:
За последствия не отвечает. Уши не возвращает.
Доктор перекрестился. Штопка взвизгнула:
— Я его помню! В позапрошлом году — обещал вывести из меня лень. Через ноздрю. До сих пор чешется.
Аграфена сжала рюмку:
— Это аферист. У бабки Маньки хотел язык вырезать — “чтоб не ругалась”. Говорил, что через язык выходит проклятие.
Тем не менее…
Деревня пошла в ушное паломничество.
Очередь к фургону с надписью «Сеанс оздоровительной иллюзии!»
Кто-то выходил весёлым.
Кто-то — без сапог.
А кто-то — не выходил вообще.
Паника:
— Где тётка Степанида?
— Где дядя Пахом?
— Почему козу видно, а пастуха нет?
Фургон закрыт.
Ижи-Быжик — улыбается.
Доктор — кипит.
Операция “Приём через ухо”: Доктор идёт под прикрытием. В шляпе и с поддельным кашлем. Ижи-Быжик встречает с распростёртыми руками:
— Видно, вы страдаете… Позвольте протянуть руки к вашим ушам?
Доктор:
— Только попробуй, и ты будешь тянуть их из… жареного котла.
Начинается скандал. Собрались все: кто с вилами, кто с бинтами. Доктор требует:
— Верни людей!
— И прекрати трогать уши без письменного согласия!
Фокусник гордо заявляет:
— Они в ушной проекции третьего сознания!
— Я даю им перерождение!
Аграфена шепчет:
— Перерождение… в погребе под фургоном, скорее всего.
Штопка находит люк под ковром. Там — семеро обалдевших пациентов. Закормлены валерьянкой и гречкой.
Один до сих пор слышит голоса — у него в ухе свисток. Подарок от мага. Фокусника связали. Но ненадолго.
Через три дня он сбежал.
— Оставил на подушке записку: «Я растворился в аплодисментах».
— Камеру покинул не через дверь, а… через зеркало.
(Потом выяснилось — зеркало было из лечебницы, Аграфена с ним “работала”.)
Штопка, перекрестясь кочергой, сказала:
— Ну всё, теперь этот ушной ведьмак будет мерещиться в каждом отражении.
Но это ещё не конец.
Через неделю после побега:
•В доме старосты из чайника начала литься валерьянка.
•У коров на ферме отросли усы.
•В клубе во время спектакля одна бабка закричала: «Я его вижу!» — и завалила весь третий ряд самодельной иконой из капусты.
Доктор записал в дневник:
“Ижи-Быжик не ушёл. Он остался в форме слуха. Иногда — буквально.
Если услышишь голос в ухе, обещающий «вытащить из тебя всю боль» — не ведись.
Это не помощь. Это гастроль.”
P.S. В уличных сортирах появились надписи:
«Верь в ухо. Но проверяй люк.»
И никто не знает, кто их пишет. Но когда ветер особенно тёплый, а ухо вдруг щекочет — Штопка говорит:
— Это он. Ищи зеркало. И затычку.
Где-то на границе леса и легенды.
Весна. Туман стелется по траве, как пролитый кефир после обряда.
Ижи-Быжик бредёт — уставший, но вкрадчивый.
— В одной руке — блестящая трость.
— В другой — банка с гречкой (на случай новых пациентов).
— В голове — очередной план: «Сделаю монастырский тур. Покажу братии чудеса. А потом… продам ладан в кредит!»
Он выходит на поляну. Там — монах. Молодой, в простом подряснике.
Глаза — как после сессии по философии и лёгкого экзорцизма.
В руках — чётки. Над головой — аура смирения и лёгкой внутренней язвы.
Ижи-Быжик подходит:
— О, брат! Хочешь исцеления уха, души и кошелька? Я могу освободить тебя от скверны через левую ноздрю. Или устроить сеанс самопознания с переоценкой чакр.
Монах смотрит.
Молчит.
Потом тихо говорит:
— Во имя света, плоти и здравого смысла — оставь ухо в покое.
Фокусник хихикает.
— А ты дерзкий. Я таких видел. Один даже пытался изгнать меня… молитвой на японском.
(Потом я его продал в Усть-Бесовск. За два мешка веры и одну кость Будды.)
Монах делает шаг.
Воздух — трещит.
Трава — шипит.
Где-то в лесу кто-то внезапно теряет память.
— Ана-муни-пхада-сат… — шепчет монах.
С каждым слогом — фокусник отступает.
Уши у него становятся… меньше.
Трость — вянет.
Гречка — взрывается.
— Ты чего творишь?! Это ж пищевая магия!
Монах открывает глаза.
— Это не я. Это мантра. Она не терпит мошенников. Особенно тех, кто изгоняет проклятия через ушную воронку.
Финальный аккорд.
Лучи солнца пронзают туман. Фокусник — исчезает.
Остаётся только его шляпа. И шелест… будто кто-то шепчет: «Я всё равно вернусь. Через ухо. Или ноздрю.»
Монах берёт шляпу. Глядит на неё. Пишет мелом на внутренней стороне:
«На случай, если снова полезет — отнести в лечебницу. И сжечь. Трижды.»
Всё началось с телеги.
Старой, пыльной, скрипящей, как колени у деда Фомы.
На ней — люди в чёрных балахонах, среди чемоданов, клеток и одного живого петуха с трагическим взглядом.
На дощечке — надпись:
Театр «Душа Времени».
Спектакль «Гроза».
По Островскому. По любви. По нужде.
Жители оживились:
— Спектакль! Культура!
— Актёры!
— Можно покидаться капустой и кричать «Браво!», если что пойдёт не так!
Штопка, сияя:
— Я как раз вчера драму по радио слушала!
Аграфена (подозрительно):
— А чего это они… такие прозрачные?
Вечер. Спектакль.
Зал — полный.
Занавес — пыльный.
Актёры — слишком трагичные.
Доктор шепчет:
— У Катерины парит дыхание… хотя сцена натоплена.
Штопка морщится:
— А Кулигин щас прошёл сквозь лавку!
Аграфена, как всегда, точна:
— Это не актёры. Это духи. Те самые, что застряли в репетиции сто лет назад. Теперь ходят по деревням, доигрывают, в надежде: кто-то хлопнет вовремя — и отпустит.
После спектакля деревню начинает колбасить.
— Люди говорят высоким стилем.
— Кто-то бросается в речку до финального акта.
— Дед Фома признаётся в любви к козе — монологом.
— Штопка ночью из окна орёт:
— Жизнь моя! Буря! Пошла она всё — в акт третий!
Утро. Хаос.
Половина деревни выучила роли. Другая половина — купила билеты на повтор.
Доктор просыпается в костюме Шекспира.(Спектакль-то был по Островскому!)
Аграфена варит суп голосом из МХАТа.
Доктор:
— Надо закончить спектакль.
— Только тогда они уйдут.
Проблема:
— Им нужен зритель, который хлопает правильно.
— А наши — то рано, то в обморок от пафоса.
Решение:
Аграфена приводит зрителя — тётю Феодосью.
Глуховата. Никогда не хлопала. Только жует и шепчет:
— Ишь, как играют.
Тётя Феодосья — в кресле.
Смотрит. Ничего не понимает. Жует баранку.
Катерина — в воображаемую Волгу.
Кулигин — рыдает.
Занавес — падает.
Тётя:
— Ишь, как играют.
— Пора спать.
Актёры — исчезают.
Сцена — пуста.
Туман — уходит.
Доктор (в халате, с чернильной слезой):
— Всё?
Штопка:
— Да. Но я до сих пор разговариваю стихами.
Аграфена:
— Будем считать, что культурно переболели.
Вывод:
Если театр сам приходит в деревню — будь готов, что уйдёшь с ролью.
Особенно если роль трагическая. И с хвостом.