Тонкие пальцы женщины уверенно держали розги, отсчитывая удары по спине провинившейся воровки. В парижском суде 1264 года царила необычная тишина — впервые палачом работала дама. Людовик Святой лично издал указ:
«Тот, кто злословил или поступил противозаконно, высечен будет розгами лицом его пола, а именно: мужчина мужчиной, а женщина женщиной, без присутствия мужчин».
Церковь была непреклонна. Нельзя позорить даже самую порочную женщину, заставляя её представать перед мужчиной-палачом в рубашке, а то и вовсе обнажённой. Лучше уж дать ей розги в руки и научить правильно сечь.
Но кто же знал, что эта странная забота о женской стыдливости откроет дверь в мир, где средневековые дамы окажутся не робкими затворницами, а полноправными участницами самых неожиданных профессий.
Как церковь превратила грех в статью городского бюджета
Парижанка Мартина каждую неделю приходила в городскую канцелярию и аккуратно выкладывала на стол чиновника медные монеты. Пятьдесят восемь су в год — именно столько она платила налогов со своего ремесла.
— Опять наша Дщерь Вавилонская богаче честных девок, — хмыкал писарь, записывая очередной взнос.
— Зато и грехи мои тяжелее, — отвечала Мартина, подмигивая. — Кому-то же надо спасать мужей от худших соблазнов.
И была совершенно права. Проституция в средневековой Европе считалась не пороком, а необходимостью. Французский историк Роберт Фоссье называл её «социальным регулятором», который удовлетворял «неудержимые инстинкты молодёжи», пока та не обзаводилась жёнами.
Церковь смотрела на дело прагматично. Лучше контролируемый грех, чем хаос. В Дижоне, столице Бургундии с населением около десяти тысяч человек, официально трудились больше сотни женщин лёгкого поведения. Целая индустрия с чёткими правилами, налогами и даже святыми покровителями.
Города наперебой открывали публичные дома. Не из развращённости, а из экономической выгоды. Городская казна Аугсбурга в 1391 году получила с восьми заведений пятьдесят три фунта восемнадцать шиллингов налогов. В Авиньоне королева Иоанна в 1347 году основала особый «монастырь», чтобы злачное ремесло не расползлось по всему городу бесконтрольно.
Работницы сферы услуг жили по строгому расписанию. Запрещалось принимать клиентов во время церковных служб и заседаний парламента. Обязательные медосмотры, фиксированные цены, особая одежда для опознания — красные ленты в Авиньоне, жёлтые шарфы в Вене, чёрно-белые чепцы в Лондоне.
— Мы честнее многих торговцев, — говорила одна из хозяек публичного дома. — Товар показываем заранее, в цене не обманываем, а за качество отвечаем.
Когда жена была акционером, а не домохозяйкой
В мастерской красильщика Уильяма Берда пахло краской. Когда в 1484 году бристольский торговец почувствовал приближение смерти, он составил завещание, которое потрясло бы современных феминисток.
Жене он оставил десять бочек вайды — дорогого синего красителя. Каждая бочка стоила двенадцать фунтов. Это больше, чем пекарь зарабатывал за целый год. Также назначил супругу душеприказчиком, доверив ей контроль над исполнением всех своих последних распоряжений.
— Кому же ещё доверить дела, как не той, что знает их лучше меня самого? — рассуждал умирающий купец.
Средневековые жены торговцев и ремесленников не сидели дома в ожидании мужа с работы. Они были полноправными деловыми партнёрами. Разделение труда происходило по принципу здравого смысла: жена управляла лавкой, вела учёт, принимала клиентов, муж ездил по закупкам и налаживал связи с поставщиками. Таскать тяжёлые товары и ночевать в придорожных трактирах было мужским делом. Считать деньги и очаровывать покупателей — женским.
Английские документы пестрят упоминаниями дам, торговавших железом, сукном, вином.
Алиса Ричардс поставляла ткани в Лондон,
Маргарет Роули лично доставляла в Бристоль краситель марену.
Купец Джон Бертон оставил жене Изабелле не только недвижимость, но и товаров на двести фунтов, восемь мешков шерсти и четверть корабля.
В швейцарском Базеле произошла история, которая заставила бы современных венчурных капиталистов нервно курить в сторонке. Местные купцы снарядили торговое судно для дальнего плавания. Из шестидесяти одного инвестора тридцать семь оказались женщинами. Некая Кристина Офлатерин вложила пятьсот один флорин, вдова аптекаря — двести семьдесят.
— Мужчины рискуют жизнью в походах, — объясняла одна из купчих. — А мы рискуем деньгами дома. Кто умнее поступает?
Видимо, женщины. Статистика упряма: купеческие вдовы разорялись реже, чем их коллеги-мужчины.
Автопортрет в монастырской келье
В скриптории Южногерманского монастыря монахиня Кларисия склонилась над пергаментом. Тонкой кистью она выписывала замысловатые буквы Псалтыри. И вдруг улыбнулась озорной мыслью. В завитке заглавной буквы Q художница изобразила саму себя — первый известный женский автопортрет в истории европейского искусства.
Это случилось около 1200 года. Кларисия не знала, что через восемь веков искусствоведы будут спорить о значении её дерзкого жеста. Зато точно знала, что умеет делать свою работу не хуже любого мужчины.
Женщины-художницы работали по всей Европе.
В Болонье, центре книжного производства, они переписывали и иллюстрировали манускрипты наравне с мужчинами.
Каллиграф Монтанария в 1271 году получила заказ от флорентийского книготорговца.
Миниатюристка Донателла продавала дом, указав в документе свою профессию.
Некая Аллегра пообещала кармелитам переписать для них Библию.
Но настоящим чудом стала Агнес ван ден Боссе — единственная известная женщина-монументалист XV века. В Генте она была полноправным членом художественной гильдии, расписывала флаги для торжественных визитов герцогини Марии Бургундской, украшала соборы.
— Это женская работа или мужская? — спрашивали у неё скептики.
— Хорошая работа, — отвечала Агнес, макая кисть в краску.
В германском Кёльне существовало четыре чисто женских цеха: золотопрядильный, шёлкопрядильный, бумагопрядильный и ткачих шёлковых изделий. Женщины входили в гильдии ткачей, кожевников, золотых дел мастеров, пекарей, мясников. Полный запрет действовал только в цехе панцирников, видимо, доспехи ковать было слишком тяжело даже для средневековых амазонок.
В одном Нюрнберге между 1439 и 1477 годами работали девять женщин-медников, семь медеплавильщиц, три жестянщицы, шесть котельщиц. А парижская перепись 1297 года зафиксировала женщин самых невероятных профессий: оружейниц, торговок железом, кузнечих, слесарей.
Средневековые цеховые уставы читаются как феминистские манифесты. В кёльнских правилах ткачих прямо записано: девушка «может вступить в цех независимо от того, законного ли она или незаконного происхождения».
Почему к женщинам-врачам шли чаще, чем к мужчинам
В византийской больнице Пантократора дежурила женщина-врач по имени Иатрайна. Ей платили вдвое меньше, чем коллегам-мужчинам, зато работы у неё было больше всех. Пациентки доверяли только ей.
Церковь создала для женщин-медиков удивительную нишу. Мужчинам-докторам запрещалось не только прикасаться к женскому телу, но даже смотреть на него. Роды, гинекологические болезни, хирургические операции на женщинах — всё это стало исключительно женской епархией.
Итальянка Тротула де Руджеро в XI веке написала трактаты «О женских болезнях» и «О составлении лекарств». Её работы переписывали по всей Европе. В германских землях прославилась Доротея Юль — первая в истории женщина-хирург. Она не только оперировала, но и обучала студентов.
— Разве приличной женщине можно заниматься такими грязными делами? — возмущались блюстители нравственности.
— А разве приличному мужчине можно лазить в чужих животах? — ответила Доротея.
Женщины-врачи имели колоссальное преимущество. Они понимали своих пациенток. Мужчина-доктор мог диагностировать женские болезни только по рассказам, не видя больную. Женщина-целительница осматривала, ощупывала, ставила точный диагноз.
Акушерки монополизировали родовспоможение настолько полно, что когда французский хирург Амбруаз Паре в XVI веке попытался присутствовать при родах, его чуть не побили камнями разъярённые повитухи.
— Мужчине не место там, где женщина рождает! — кричали они.
И были правы. Статистика средневекового родовспоможения впечатляет. Всего один процент родов заканчивался смертью роженицы. Для эпохи без антибиотиков и наркоза это фантастический результат.
Женщины-аптекари торговали лекарствами из трав, изготавливали мази и снадобья. До тех пор, пока инквизиция не объявила травниц ведьмами. Тогда многим пришлось выбирать между костром и отказом от профессии.
Вдовья доля — лучшая доля
Анна Венцель получила диплом врача в 1878 году и основала собственную клинику в Москве. Но её средневековые коллеги жили в куда более выгодных условиях. Парадокс истории в том, что в XIII-XV веках женщина обладала большей экономической свободой, чем в «просвещённом» XIX столетии.
Секрет крылся в институте «вдовьего права». Овдовевшая жена автоматически наследовала дело мужа со всеми цеховыми привилегиями. Она могла продолжать торговлю, содержать мастерскую, принимать учеников. Некоторые даже обязаны были выходить замуж за подмастерьев, чтобы производство не остановилось.
Парижская перепись 1297 года открывает поразительную картину. Из девяти с половиной тысяч дворов почти полторы тысячи находились под управлением женщин. Большинство не указывали семейный статус — замужем, вдова или девица. Им было важнее сообщить налоговикам свою профессию.
Среди парижских женщин-налогоплательщиц работали перекупщицы, горничные, шляпницы, швеи, прачки. Встречались даже экзотические специальности: «рекомендательницы» — хозяйки агентств по найму, торговки павлиньими перьями для шляп, изготовительницы ночных колпаков.
— Зачем мне муж? — рассуждала одна из парижских торговок. — Я сама себе хозяйка, сама деньги зарабатываю, сама за себя отвечаю.
Замужние женщины-предприниматели тоже существовали, но их было меньше. Видимо, многие предпочитали экономическую независимость семейным узам.
В германских землях вдова Мехтильда из Бремена в 1353 году отказала наследникам тридцать марок серебром и драгоценности. Купчиха Альхейда оставила мужу четыреста марок — состояние, на которое можно было безбедно жить несколько лет.
Но самой успешной бизнес-леди средневековой Европы стала, пожалуй, безымянная торговка по прозвищу Цакманнина из немецкого Гёрлица. В 1420 году она торговала арбалетами, уздечками, шпорами, серой, купоросом, колчанами, мылом, пергаментом, воском, бумагой и пряностями. Средневековый универмаг в одном лице.
Урок из пыльных хроник
Чума XIV века стала для женщин неожиданным освобождением. Эпидемия выкосила треть населения Европы, создав острейшую нехватку рабочих рук. Общество было вынуждено забыть о предрассудках. Женщины хлынули в «мужские» профессии и показали, что справляются ничуть не хуже.
Но стоило жизни войти в мирное русло, как маятник качнулся обратно. XVI век принёс новую волну консерватизма. Женщин снова задвинули к домашнему очагу. Реформация и усиление религиозной нетерпимости довершили дело. Про женщин-докторов, художниц и купчих предпочли забыть.
История повторилась в XX веке. Две мировые войны вновь открыли женщинам дорогу в «мужские» профессии. Но мирное время опять вернуло их к кухонным плитам.
«Строители коммунизма» и «хранительницы очага» — знакомо звучит?
Получается, что «тёмное» Средневековье было для женщин светлее многих последующих эпох. Парадокс, который заставляет пересмотреть привычные представления об истории.
А может, дело не в эпохах, а в том, что кризисы всегда обнажают истинные человеческие способности? И женщины раз за разом доказывают, что им по силам любая работа, если общество не мешает её делать.