Дверной колокольчик в моей маленькой парикмахерской звякнул так робко, будто извинялся, что нарушил утреннюю тишину. На пороге стояла Марина. В руках - тяжелый чехол с платьем, похожим на сдувшийся парашют. А на лице - ничего. Ни радости, ни паники, ни предсвадебного мандража. Пустота. Такая, какая бывает на месте сгоревшего дома.
- Ксюш, здравствуй, - её голос был тихим, как шелест сухих листьев. - У тебя есть время?
- Мариша, для тебя - всегда. Ты же сегодня… невеста, - я улыбнулась, хотя сердце уже заныло от нехорошего предчувствия. Двадцать лет я стригу женщин этого города и научилась читать их судьбы по глазам лучше, чем по картам.
Она молча прошла к креслу и опустилась в него. Чехол с платьем - белым, атласным, наверняка безумно дорогим - безвольно сполз на пол, как сброшенная кожа.
- Прическу делать? Локоны, как мы репетировали? - спросила я, стараясь говорить бодро.
Марина подняла на меня взгляд в зеркале. И я увидела в нём такую вселенскую усталость, что у меня у самой подкосились ноги.
- Стриги, Ксюш.
Я замерла с расческой в руке.
- Что?
- Стриги. Коротко. Под мальчика. Так, чтобы… ничего не осталось.
Я знаю Марину лет пятнадцать. Она пришла ко мне молоденькой девчонкой с копной каштановых волос, которые просила «просто подровнять». А потом появился он. Виктор. Солидный, правильный, перспективный. И с каждым годом её волосы становились всё «удобнее». «Вите не нравятся кудри, они его отвлекают». «Виктор говорит, длинные волосы - это непрактично». Мы делали строгие каре, потом аккуратные «бобы». Она медленно, сантиметр за сантиметром, состригала себя ради его удобства.
И вот, дождалась. В свои сорок два она наконец-то шла под венец. Свадьба, о которой она не то что мечтала - она ею дышала. Она видела в ней не просто праздник, а оправдание всей своей жизни, всех своих жертв. Награду за терпение.
Я накинула на неё пеньюар. Её длинные, ухоженные волосы, которые мы месяц лечили масками к «самому главному дню», рассыпались по плечам. Последний бастион её прежней жизни.
- Может, сначала кофе? - тихо предложила я, оттягивая неизбежное.
Она кивнула.
Пока я возилась с туркой, она начала говорить. Не мне - зеркалу. Будто исповедовалась собственному отражению.
- Я вчера гладила ему рубашку на сегодня… Белую. Идеальную. А он сидел на кухне со своей матерью, Тамарой Павловной. Дверь была приоткрыта, я всё слышала…
Она замолчала, сделав глоток воды.
- Тамара Павловна таким довольным голосом говорит: «Ну, Витенька, молодец. Умно всё устроил. И праздник будет, и семейный бюджет цел». А он смеется так… сыто. «Мам, ну а кто сейчас на свадьбы тратится? Это же для женщин всё. Пусть её родители и отдуваются, раз им так приспичило дочку пристроить».
Кофе начал убегать из турки, шипя на горячей плитке. Запах гари наполнил мою крошечную цирюльню.
- Знаешь, Ксюш, я ведь не про деньги. Бог с ними, с деньгами. Папа всю жизнь копил, он был счастлив… Я про слово «пристроить». Будто я… стул старый. Или чемодан без ручки. Его несли-несли, устали и наконец-то пристроили в хорошие руки.
Она не плакала. Слёзы, видимо, кончились ещё ночью.
- Я вошла на кухню. С этой его рубашкой в руках. Смотрю на него и спрашиваю: «Витя, это правда?» А он даже не смутился. Поправил очки, посмотрел на меня как на дурочку. «Мариночка, ну какие мелочи тебя волнуют накануне торжества? Мы же теперь семья. Какая разница, чей кошелек?» А мать его добавила, глядя сквозь меня: «Умная женщина такие вопросы не задает. Умная женщина создает уют и не лезет в мужские дела».
Я поставила перед ней чашку. Её руки, лежавшие на подлокотниках кресла, не дрожали. Они окаменели.
- Я всю ночь сидела в гостиной. На столе стоял фарфоровый ангелочек, мама мне его подарила, когда я школу заканчивала. На счастье. У него давно отбит краешек крыла, я всё хотела подклеить, да руки не доходили. И вот я смотрела на этого ангела и понимала. Дело не в деньгах. Не в свадьбе. Дело в том, что все эти двадцать лет я была для него… проектом. Удобным. Бесплатным. Который готовит, убирает, молчит и ничего не просит. А свадьба - это просто официальная передача объекта в постоянное пользование. С гарантией.
Она горько усмехнулась.
- Я взяла этого ангелочка и положила в коробку из-под обуви. Вместе с его фотографиями. И поняла, что ничего не будет. Ни свадьбы. Ни семьи. Потому что нельзя построить семью там, где тебя считают вещью.
Она замолчала и посмотрела на меня в зеркало. Твёрдо. Спокойно.
- Стриги, Ксюша. Пожалуйста.
Я взяла в руки ножницы. Их холодная сталь была продолжением холода в её голосе.
Первая прядь, густая и тяжелая, упала на пол. За ней вторая. Третья. Ножницы щелкали в тишине, как часы, отсчитывающие новую жизнь. Это была не стрижка. Это был ритуал прощания. С каждым отрезанным локоном с её лица будто сходила многолетняя маска «хорошей девочки», «удобной женщины», «терпеливой невесты».
Я работала молча, чувствуя себя не парикмахером, а хирургом, который удаляет то, что давно умерло и отравляло весь организм. Волосы падали на пол, и мне казалось, что это не волосы, а сброшенные годы унижений, несбывшихся надежд и тихих слез в подушку.
Когда я закончила, на полу лежала целая жизнь. А в кресле сидела другая женщина. С короткой, дерзкой стрижкой, открывшей её шею, скулы, лоб. И с глазами, в которых больше не было пустоты. В них была тихая, холодная сила.
Она провела рукой по колючему затылку.
- Спасибо, - прошептала она.
Потом встала, подошла к чехлу с платьем, подняла его и, не глядя, протянула мне.
- Может, пригодится кому. На запчасти.
Она ушла, не оглянувшись. А я ещё долго стояла посреди своей маленькой парикмахерской, заваленной её прошлым. И думала: что страшнее - громкий скандал с битьем посуды и вылитым на голову шампанским или вот это тихое, выстраданное решение отрезать от себя всё, что причиняло боль? И сколько ещё таких женщин молча носят в себе своих ангелочков с отбитыми крыльями, боясь признаться, что никакого счастья уже давно нет?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!