— Лучшая жена на свете, — пробормотал Дима ей в волосы перед сном.
«Я знаю», — подумала Анна, и в этой мысли не было ни капли прежней гордости, лишь ледяной, обжигающий яд. Она мягко высвободилась из его объятий, натянув на лицо маску заботы.
Как всё начиналось — читайте здесь >>>
***
— Омлет не будет ждать, милый. И детей нужно будить.
Она спустилась на кухню, и идеально выверенная хореография ее утренних движений превратилась в механический балет. Вот кофемолка перемалывает зерна с привычным жужжанием, но звук кажется ей оглушительным. Вот она взбивает яйца для омлета, и каждое движение венчика отдается в висках глухим стуком. Ее идеальная кухня, залитая утренним солнцем, с фасадами цвета слоновой кости и столешницей из черного гранита, теперь казалась ей операционной, где она — хирург, готовящийся к сложнейшей операции на собственном сердце, без анестезии.
Дети, сонные и теплые, спустились вниз. Леша, уже почти подросток, уткнулся в планшет. Машенька, с растрепанными косичками, обняла ее за ноги.
— Мамочка, а сегодня можно будет еще раз посмотреть подарки?
Анна погладила дочку по голове, и ее пальцы наткнулись на шелковистые волосы. Это прикосновение было единственным настоящим, что осталось в ее мире. Дети. Они были ее якорем, ее единственной правдой. Но эта правда была отравлена ложью их происхождения. В них текла кровь ее, Анны, и его, Дмитрия. Созидательницы и разрушителя. Жертвы и палача.
— Конечно, солнышко, — ее голос прозвучал ровно.
За завтраком Дима был оживлен и весел, рассказывал что-то о вчерашних гостях, о новом крупном контракте, который он почти заключил. Он ел сырный омлет с аппетитом, хвалил ее кулинарные таланты и смотрел на нее все теми же влюбленными, синими, как бездна, глазами. Анна поддерживала разговор, улыбалась, кивала, но видела перед собой не любимого мужа, а расчетливого хищника, умело носящего маску добропорядочности. Она изучала его жесты, мимику, интонации, пытаясь разглядеть в них то, чего не замечала десять лет. И она видела. Видела, как мелькает на долю секунды холодная оценка во взгляде, когда он говорит о деловых партнерах. Видела снисходительность в улыбке, когда она соглашалась с ним. Видела едва заметное напряжение в плечах, когда Леша задавал какой-то слишком прямой вопрос.
Вся их жизнь была его проектом. Идеальный фасад, за которым скрывалась гниль. И она, Анна, была главным элементом этого фасада. Самым дорогим и самым важным экспонатом.
***
Прошло две недели. Две недели Анна жила в этом новом, вывернутом наизнанку мире. Днем она была безупречной женой и матерью, хозяйкой роскошного дома. Она устраивала званые ужины, возила детей в секции, обсуждала с Тамарой Павловной планы на осенний отдых в Баден-Бадене. Но каждую ночь, дождавшись, когда Дима уснет, она проскальзывала в кабинет.
Она не трогала сейф. Она знала, что там больше ничего нет. Вместо этого она изучала его компьютер. Часы напролет она сидела перед монитором, и холодный свет экрана отражался в ее глазах, в которых давно не было слез. Она училась. Она читала все о рейдерских захватах девяностых и нулевых, о схемах преднамеренного банкротства, о выводе активов в офшоры. Она стала экспертом в том, как убивают бизнес. И в каждом примере, в каждой статье она видела почерк своего мужа — элегантный, жестокий и безупречный.
Ключ из старой ключницы лежал в шкатулке с ее драгоценностями, рядом с бриллиантовым «заявлением». Иногда она открывала шкатулку и просто смотрела на них: на сверкающее колье и на маленький, неказистый ключ. Символ ее рабства и ключ к ее свободе.
Звонок раздался в среду, в полдень. Анна как раз вернулась с Машенькой с занятий по балету. На дисплее телефона высветился длинный номер с незнакомым международным кодом.
— Да, — ответила она, придерживая Машеньку, пытавшуюся стянуть балетные пуанты.
— Миссис Анна Николаевна Сокольская? — голос на том конце провода был мужским, с отчетливым, но приятным акцентом. Говорили по-русски.
— Да, это я.
— Меня зовут Роберт Грин, я представляю юридическую контору «Грин, Адамс энд Партнерс» из Торонто, Канада. Мне очень жаль сообщать вам это по телефону, но три недели назад скончался ваш двоюродный дедушка, мистер Афанасий Петрович Вольский.
Анна замерла. Афанасий… дядя Фаня. Младший брат ее деда по отцовской линии. Она видела его один раз в жизни, когда ей было лет пять. Высокий, суровый старик с густыми бровями, который приехал на пару дней из своего Воронежа, постоянно курил вонючие папиросы, ругался с ее дедом из-за политики и уехал, оставив после себя ощущение чего-то чуждого и колючего. Отец говорил, что он был «неприкаянный», вечно искал правду и справедливость, а в середине девяностых, плюнув на все, эмигрировал в Канаду. С тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Семья считала его почти умершим.
— Я… соболезную, — растерянно пробормотала Анна. — Мы почти не были знакомы.
— Я понимаю, — деликатно продолжил мистер Грин. — Тем не менее, мистер Вольский оставил завещание. И вы, Анна Николаевна, являетесь его единственной наследницей.
Мир качнулся второй раз за месяц. Но если в первый раз он рушился, то теперь под его руинами словно пробился мощный, неожиданный гейзер.
— Я? Но почему? У него не было детей?
— Мистер Вольский был одинок. Согласно его последней воле, все его имущество, включая недвижимость в Торонто и денежные средства на счетах, переходит к вам, как к единственной оставшейся в живых прямой потомице его племянника, Николая Андреевича Вольского. Речь идет о весьма значительной сумме, миссис Сокольская. Мы вышлем все официальные документы на ваш адрес экспресс-почтой.
Анна молча опустилась на банкетку в прихожей. Машенька, наконец стянув пуанты, с любопытством смотрела на побелевшее лицо матери.
— Мамочка, что случилось?
Анна посмотрела на дочь, потом на телефон в руке. Наследство. От человека, которого она едва помнила. Наследство от Вольского. Отцовская кровь. Это был знак. Подарок судьбы, о котором она не смела и мечтать. Это были ее собственные деньги. Ее независимость. Ее оружие.
***
— Канада? — Дмитрий удивленно поднял бровь. Он сидел напротив Анны за ужином, на террасе их загородного дома. Вечер был теплый, в бокалах играло бликами заката дорогое вино. — Какой еще двоюродный дед? Я впервые о нем слышу.
Анна спокойно пересказала ему разговор с канадским юристом, опустив, разумеется, свои истинные чувства по этому поводу. Она представила это как странный, немного обременительный сюрприз.
— Надо же, — Дима усмехнулся. — Афанасий… Фаня. Отец твой, помнится, упоминал его пару раз. Говорил, чудак и правдоруб. Ну, что ж. На том свете, видимо, оценили его правдолюбие. Значительная сумма, говоришь? Это интересно.
Он отпил вина, глядя на Анну своим изучающим взглядом.
— Ты не волнуйся, дорогая. Я все возьму на себя. Найму лучших московских юристов по международному праву, мы все проверим, оценим. Чтобы тебя не обманули эти канадские стряпчие. Вступим в наследство, продадим там все к чертовой матери, переведем деньги сюда. Вложим в дело. Или купим тебе еще что-нибудь… символичное, — он подмигнул ей, намекая на колье.
Анна почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной комок. Конечно. Он уже все решил. Он возьмет и это. Приберет к рукам, как прибрал фирму ее отца, как прибрал ее саму. Он поглотит это наследство, и оно просто станет еще одним кирпичиком в стене ее тюрьмы.
— Спасибо, милый, за заботу, — она улыбнулась самой обезоруживающей из своих новых улыбок. — Но я думаю, что справлюсь сама.
Дмитрий поперхнулся вином.
— В смысле? Анечка, ты никогда не занималась такими делами. Там бюрократия, налоги, законы… Тебя обведут вокруг пальца.
— Возможно, — спокойно согласилась она. — Но это наследство от Вольского. От родственника моего отца. Я чувствую, что это мое… личное дело. Я хочу сама во всем разобраться. Из уважения к его памяти.
Это был гениальный ход. Апелляция к памяти отца — единственный аргумент, против которого Дима не мог возразить открыто, не рискуя разрушить свой образ любящего и чтущего память тестя зятя.
Он нахмурился.
— Аня, не будь ребенком. Это серьезные вещи.
— Именно потому, что это серьезно, я и хочу сделать это сама, — ее голос стал тверже. — К тому же, я не совсем одна. Я тут подумала… У папы ведь были еще родственники в Воронеже. Двоюродная сестра, Галина. И ее муж. Я думаю, будет правильно, если я их приглашу. Посоветуюсь. Все-таки они тоже Вольские, по женской линии.
Дмитрий смотрел на нее во все глаза. Такого он не ожидал. Какие-то родственники из Воронежа? В их доме? В их выверенном, стерильном мире?
— Какие еще родственники? — процедил он. — Я думал, мы ни с кем не общаемся.
— Ну вот, появился повод наладить общение, — весело щебетала Анна. — Я им уже позвонила. Они приедут послезавтра. Такие славные люди, ты не представляешь!
***
«Славные люди» прибыли на стареньком, но чистом «Рено Логан» в субботу утром, вызвав культурный шок у охранника на въезде в элитный поселок.
Галина, двоюродная сестра Анны, оказалась полной противоположностью своей тихой матери, тети Веры. Это была крупная, громкоголосая женщина лет пятидесяти, с пышной химической завивкой цвета «баклажан» и зычным, заразительным смехом. Ее муж, Борис, напротив, был невысоким, худощавым и молчаливым мужчиной с умными, внимательными глазами за стеклами очков в старомодной оправе.
Они выгрузились из машины, с интересом озирая фасад гигантского дома. Галина несла в руках трехлитровую банку, в которой плавали в мутном рассоле огурцы. Борис — плетеную корзинку с яблоками.
— Анька, привет, племяшка! — взревела Галина, сгребая опешившую Анну в медвежьи объятия. — Ну ты даешь! Дворец отгрохали! А это тебе, с нашего огорода. Не то что ваша химия из супермаркета! Борь, не стой столбом, давай яблоки!
Дмитрий, вышедший на крыльцо, застыл с вежливой улыбкой, приклеенной к лицу. Его взгляд скользнул по «Рено», по банке с огурцами, по цветастому платью Галины и остановился на ее муже, одетом в простой, но опрятный спортивный костюм.
— Дима, познакомься, это моя сестра Галина и ее муж Борис, — прощебетала Анна, с трудом скрывая злорадство.
— Очень приятно, — выдавил из себя Дмитрий, пожимая сначала пухлую руку Галины, а затем сухую, прохладную ладонь Бориса. — Добро пожаловать.
— И нам приятно! — не смутилась Галина. — Ого, а это что у тебя на шее блестит, Ань? Камушки? Настоящие, что ли? Ой, Дим, ну ты балуешь нашу девочку! Молодец! Мужик должен жену баловать, а то что ж это за мужик? Борька, ты слышишь? Учись!
Борис только неопределенно хмыкнул, продолжая с тихим любопытством осматривать все вокруг.
Следующие два дня превратились для Дмитрия в персональный ад, а для Анны — в сеанс изощренной психотерапии. Галина с непосредственностью танка осваивала пространство их дома. Она критиковала работу садовника («Что ж он розы-то так обкорнал, ирод?»), давала советы повару («Дочка, в борщ надо свеколку не варить, а тушить с томатиком и уксусом, тогда цвет будет!»), рассказывала персоналу анекдоты и пыталась научить Машеньку играть в «резиночку».
Дмитрий и Тамара Павловна, заехавшая «случайно» на чай и заставшая эту картину, держались с аристократическим стоицизмом, но их лица выражали плохо скрываемый ужас.
Но самым интересным для Анны оказался Борис. Тихий и незаметный, он большую часть времени молчал, листая книги в библиотеке или просто сидя в кресле на террасе. Но когда они с Анной оставались одни, он вдруг преображался.
Это случилось на второй день. Галина утащила детей и горничную на задний двор «учить правильно полоть сорняки», а Дмитрий под благовидным предлогом сбежал в свой кабинет. Анна сидела с Борисом на террасе.
— Борис, а вы кем работали? — спросила она, просто чтобы нарушить молчание.
— Да кем только не работал, Анечка, — он усмехнулся в усы. — Времена такие были. А вообще, я по образованию историк-архивист. В девяностые в городском архиве трудился, потом в областном БТИ. Самые веселые годы.
— Веселые? — удивилась Анна.
— В кавычках, конечно. Хотя… если со стороны посмотреть, то и правда цирк. Ты ведь молодая, не застала всего этого. Того, что тогда с документами творилось. Это сейчас у нас электронные реестры, МФЦ, все чин по чину. А тогда…
Он отставил чашку с чаем и посмотрел на Анну поверх очков. В его тихих глазах появился блеск. Он словно готовился рассказать что-то важное.
— Ты вот представь. Союз рухнул. Законы меняются каждый день. Никто ничего не понимает. А собственность — вот она, лежит. Заводы, фабрики, здания, земля. И все это надо как-то оформлять. А как? Бланки старые, печати новые, инструкции противоречат друг другу. Вот тут-то и началось самое интересное. Время великого передела. Любую бумажку можно было «потерять». Или «найти». Подпись подделать — как два пальца. Нотариусы были королями. Некоторые — честные, а некоторые… за хороший гонорар тебе на маму родную дарственную оформят, и она даже не узнает. Я тогда в БТИ работал. Насмотрелся такого… Приходит к тебе человек с решением суда о праве собственности на какой-нибудь заводик. Решение напечатано на машинке, печать синяя, вроде настоящая. А ты нутром чуешь — липа. Но доказать ничего не можешь. Экспертиза? Какая экспертиза, кто ее будет делать? И вот ты сидишь и регистрируешь. Переписываешь завод с государства или с какого-нибудь бедолаги-директора на свежеиспеченного «собственника». А через полгода этот собственник продает его другой фирме, та — третьей, где-нибудь на Кипре. И все, концы в воду. Попробуй потом докажи, что первая бумажка была фальшивой. Цепочка «добросовестных приобретателей». Священная корова нашего бизнеса.
Борис говорил тихо, бесстрастно, словно читал лекцию. Но для Анны каждое его слово было ударом под дых. Он описывал в точности ту схему, которую она по крупицам восстановила из бумаг в сейфе. Он давал ей то, чего ей не хватало — контекст. Понимание того, насколько легко и буднично можно было совершить такое чудовищное преступление в те годы.
— Самое простое было с подписями, — продолжал Борис, словно не замечая ее состояния. — Особенно, если человек умер. Подпись покойника подделать — милое дело. Кто будет оспаривать? Наследники? А если наследник — дочка, убитая горем, которой «добрый» помощник отца пудрит мозги и окружает заботой? Да она сама подпишет все, что угодно, лишь бы от нее отстали. А потом, через пару лет, когда опомнится, уже поздно. Сроки исковой давности, все дела. Красиво работали, ничего не скажешь. Талантливо. Некоторым за такое памятники бы ставить. Из чистого чугуна.
Он замолчал и снова взялся за свою чашку. Анна сидела не дыша. Это был не просто рассказ. Это был приговор. Произнесенный тихим голосом человека, который все видел и все понимает. Знал ли он что-то конкретное? Или это было просто гениальное совпадение?
— Спасибо, Борис, — тихо сказала она. — Это… очень познавательно.
***
На следующий день, перед отъездом родственников, Анна устроила показательный «семейный совет». Она разложила на столе в гостиной распечатанные из интернета общие сведения о канадском наследственном праве. Дмитрий сидел во главе стола с видом генерала, вынужденного присутствовать на детском утреннике. Галина с важным видом надела очки и пыталась вникнуть в английские термины. Борис молча пил чай.
— В общем, я решила так, — торжественно объявила Анна. — Я даю доверенность Борису.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают старинные напольные часы. Дмитрий медленно повернул голову к Анне, и в его синих глазах полыхнул холодный огонь.
— Что ты сказала?
— Доверенность. На ведение дел по наследству. Борис — человек опытный, в бумагах разбирается. Он будет представлять мои интересы. Свяжется с канадскими юристами, поедет в Воронеж, найдет в архивах все документы, подтверждающие наше родство с дядей Фаней. Я ему полностью доверяю.
Галина изумленно открыла рот. Борис перестал жевать и посмотрел на Анну с немым вопросом. Но самым интересным было лицо Дмитрия. Маска вежливого превосходства треснула, и на мгновение сквозь нее проглянуло его истинное лицо — лицо разъяренного, обманутого в своих ожиданиях собственника.
— Анна, это несерьезно, — процедил он, стараясь сохранять спокойствие. — Борис… уважаемый человек, но он не юрист-международник. Это абсурд.
— А, по-моему, очень даже серьезно! — неожиданно взревела Галина, оправившись от шока. — Анька, ты молодец! Правильно! Семейное дело — надо семьей и решать! А то налетят стервятники, все обдерут! А Борька у меня — голова! Он им всем покажет, где раки зимуют! Правда, Борь?
Борис смущенно кашлянул.
— Ну, Галя, ты уж скажешь… Но, в принципе, Анечка, если ты доверяешь… Я могу попробовать. По крайней мере, с нашими, российскими документами точно разберусь. А с канадцами будем по электронной почте переписываться. Язык я в школе учил. «Ландан из э кэпитал оф Грейт Британ». Справимся.
Дмитрий вскочил.
— Это мое последнее слово! — отрезала Анна, глядя ему прямо в глаза. Ее голос не дрогнул. — Я так решила, Дима. И я прошу тебя уважать мое решение.
В этот момент она впервые за десять лет почувствовала, что выигрывает. Она использовала его же оружие — фасад. Фасад «простой деревенской родни», которую он презирал, но против которой не мог открыто выступить, не потеряв лица. Она выставила между собой и им живой щит из баклажанной «химии», трехлитровой банки огурцов и тихого архивиста с бесценными знаниями.
После отъезда гостей Дмитрий устроил ей скандал. Без свидетелей он не стеснялся.
— Ты с ума сошла? Ты превратила мой дом в балаган! Притащила этих… клоунов! И теперь ты доверяешь им огромное состояние? Ты хоть понимаешь, что они тебя ограбят? Этот твой Борис, этот тихушник, он первый же смоется с деньгами!
Анна слушала его молча, стоя у окна.
— Они моя семья, Дима. Единственное, что у меня осталось от отца.
Он замолчал, сбитый с толку. Она снова ударила в самое больное место.
— Я думал, у тебя есть я. Есть дети. Мы — твоя семья.
— Да, — она повернулась к нему. На ее губах играла печальная улыбка. — Но они — моя кровь. И я поступлю так, как считаю нужным.
Она победила. По крайней мере, в этой битве. Дмитрий, поняв, что напролом не взять, сменил тактику. Он затаился, наблюдая, но больше не вмешиваясь. Он ждал, когда она совершит ошибку. Он был уверен, что ее «родственнички» все провалят, и тогда она сама приползет к нему за помощью.
А Анна ждала. Через неделю Борис позвонил ей. Он съездил в областной архив, поднял домовые книги, нашел свидетельство о рождении дяди Фани и все документы, доказывающие их прямую родственную связь. Все было готово для отправки в Канаду. А еще через две недели на имя Анны пришла большая посылка из Торонто.
Она вскрыла ее в кабинете, заперев дверь. Внутри были толстые папки с гербовой бумагой, опись имущества, выписки с банковских счетов. Сумма была даже больше, чем она могла себе представить. Это было состояние. Настоящее, большое состояние, которое делало ее абсолютно независимой.
Но под всеми этими бумагами, на самом дне коробки, лежал тяжелый конверт из плотной желтоватой бумаги. На нем каллиграфическим почерком, выведенным черными чернилами, было написано одно слово: «Анечке».
Это был почерк ее покойного двоюродного деда, Афанасия Вольского.
Руки Анны задрожали. Это было личное письмо. Послание из прошлого, от человека, который знал ее отца. Она перевернула конверт. Он был запечатан сургучной печатью с оттиском какого-то герба.
Она сидела в тишине, нарушаемой лишь стуком ее собственного сердца. Этот конверт мог изменить все. Он мог оказаться просто последним сентиментальным приветом от одинокого старика. А мог содержать в себе ту самую правду, которую она так отчаянно искала. Или, наоборот, разрушить всю ее выстроенную на ненависти новую жизнь, доказав, что Дмитрий ни в чем не виноват.
Она медленно взяла со стола нож для бумаг. Его перламутровая ручка холодила ладонь. Один миг, одно движение — и она все узнает. Ее палец лег на край сургучной печати, такой хрупкой и такой прочной одновременно. Весь ее мир, старый и новый, вся ее боль и вся ее надежда — все было сосредоточено сейчас в этом маленьком, запечатанном кусочке прошлого.