Дождь стучал по карнизу, как дробь по жести. В квартире пахло старым маслом, пылью и ее дорогими духами, которые теперь резали ноздри. Виктор сидел за кухонным столом, пил вчерашний холодный чай из кружки с облупившимся оленем. Перед ним лежал ее телефон. Черная пластиковая плитка, излучавшая холод. Он нашел его случайно, закатившимся под диван, когда искал пульт. Нашел и увидел. Не смог не увидеть. Сообщения. Фотографии. Откровенные. Глумливые. Адресованные тому, кого она в своих переписках называла «Сереженькой», а Виктора – «этим балбесом», «рохлей» и «дойной коровой».
Ольга вышла из ванной, закутанная в шелковый халатик, дорогой, на который он долго копил. Волосы влажные, лицо распаренное, довольное.
– Слышь, мужинек, – бросила она, не глядя, направляясь к холодильнику. – Деньги есть? Завтра с девчонками в ТЦ, хочу ту кофточку… ну, которую показывала. Помнишь?
Он помнил. Цену тоже помнил. Целую его зарплату за неделю вкалывания на стройке. Она открыла холодильник, загородив его свет. Виктор встал. Стул скрипнул по линолеуму. Звук заставил ее обернуться. Она увидела его лицо. Увидела телефон в его руке. На ее лице мелькнуло что-то – не страх, нет. Раздражение. Как от назойливой мухи.
– Ты что, в мой телефон лазил? – голос стал холодным, как лезвие. – Своих дел нет?
Виктор молча положил телефон на стол. Стукнул. Не сильно. Но звук был финальный.
– Собирайся, – сказал он тихо. Голос был хриплым, но твердым. Как бетонная плита. – Сейчас. Сию минуту.
Она фыркнула, презрительно скривила накрашенные губы.
– Ой, да иди ты! Нашел из-за чего скандалить! Сережа просто друг! Весело пообщались! Ты ж сам все равно ни хрена не понимаешь в нормальной жизни!
Он не стал спорить. Не стал орать. Он шагнул к ней. Быстро. Неожиданно. Она инстинктивно отпрянула, спиной ударившись о дверцу холодильника. В глазах промелькнуло удивление. Он редко двигался так резко.
– Я сказал: собирайся, – повторил он. Теперь стоял вплотную. – Чемодан твой – в кладовке. Или рваный пакет возьмешь. Мне плевать.
– Ты… ты с ума сошел?! – попыталась она вновь взять верх, но голос дрогнул. Она увидела его глаза. Пустые. Без злости, без боли. Как у загнанного зверя, который решил идти до конца. – Это МОЯ квартира тоже! Я не поеду никуда!
– Твоя? – он усмехнулся коротко, беззвучно. – На мои деньги. Обои, холодильник, этот твой шелковый тряпок… – он ткнул пальцем в халат. – Все на мои. И «Сереженьке» твоему, похоже, на тебя насрать. Пишет же: «Шлюхой нагулянной пахнешь». Красиво, да?
Она побледнела. Слова любовника, вырванные из контекста переписки, ударили больнее пощечины.
– Ты… ты гад! – выдохнула она, но прежней силы в голосе уже не было. Была паника. – Куда я пойду?!
– К «Сереженьке». К подружкам. На помойку. Мне все равно, – Виктор развернулся и пошел в кладовку. Вытащил старый, некогда дорогой, а теперь потертый чемодан на колесиках. Бросил его посреди гостиной с таким грохотом, что задребезжали стекла в серванте. – Полчаса. Если не успеешь – выкину все твое барахло в мусорку. Вместе с тобой.
Он сел на диван. Закурил. Смотрел в стену, где висела их совместная фотография с моря. Она улыбалась в камеру. Он смотрел на нее. Дура.
Ольга металась. Сначала пыталась кричать, оскорблять. Потом плакать. Истерично, с надрывом. Пыталась обнять его ноги: «Витек, прости! Это ошибка! Он – сволочь! Я люблю тебя!». Он оттолкнул ее ногой, не глядя. Спокойно. Как отодвигают мешающий стул. Плач сменился руганью, потом опять нытьем. Он молчал. Дымил. Следил за стрелкой часов.
Она поняла. Поняла, что это всерьез. Что ее слезы, крики, манипуляции – больше не работают. Лицо ее исказилось злобой, настоящей, животной.
– Жалкий нищеброд! – выкрикнула она, швыряя в чемодан туфли. – Сам ни хрена не стоишь! Сережа – вот мужик! У него машина крутая! Квартира двушка! А ты? Раб на стройке! Он мне синяк оставил, знаешь?! Вот! – она сдернула халат с плеча, показав темно-лиловый кровоподтек на ключице. – Вот так настоящий мужик любит! А ты? Ты – тряпка!
Виктор медленно повернул голову. Взглянул на синяк. Потом на ее лицо, искаженное ненавистью и отчаянием. Встал. Подошел. Она замерла, испугавшись наконец его молчания. Он взял ее за подбородок, грубо, пальцами впиваясь в кожу. Повернул ее лицо к свету. Рассмотрел синяк. Отпустил. Вытер пальцы о свою робу.
– Красиво, – произнес он ледяным тоном. – Сувенир. Бери с собой. На память. Время вышло.
Он схватил наполовину набитый чемодан. Она не успела его закрыть. Из-под крышки торчало нижнее белье, свитер. Он потащил чемодан к входной двери. Колесики заскрежетали по полу. Ольга, всхлипывая, бросилась собирать рассыпавшиеся тюбики с косметикой, хватала первую попавшуюся обувь.
– Куртку свою не забудь, – бросил он, открывая дверь. В подъезде пахло сыростью и вареной капустой. – Ту, что я тебе на прошлый Новый год подарил. Дорогая. Чтобы «настоящий мужик» оценил.
Она выскочила на площадку, натягивая куртку нараспашку. Лицо было заплаканным, размазанным, волосы всклокочены. Она выглядела жалко и пошло. Чемодан стоял рядом, кривой, полуоткрытый, как ее прежняя жизнь. Виктор шагнул назад в квартиру.
– И ключи давай, я слышал как ты их натихаря взяла, – протянул он руку. – От квартиры.
Она, рыдая, сняла связку с брелка, бросила ему под ноги. Металл звонко стукнул об пол.
– Чтоб ты сдох! – прошипела она, последним усилием воли пытаясь сохранить капли достоинства. – Слышишь?! Сдохни!
Он нагнулся, поднял ключи. Прямо в лицо ей захлопнул дверь. Щелкнул замок. Защелкнулась цепочка. Звуки были громкими, окончательными.
Стоял, прислушиваясь. Слышал, как она заходится в истерике за дверью, как дергает ручку, как бьет кулаком по дереву. Потом – скрежет колес чемодана по лестничным ступеням. Вниз. Все тише. Потом – хлопок входной двери подъезда.
Тишина. Густая, как смоль. Пахло ее духами, ее слезами, ее предательством. И пылью. Виктор прошел по квартире. Поднял валявшуюся ее кофточку. Подержал в руках. Бросил в мусорное ведро. Подошел к окну. Увидел ее внизу, на мокром асфальте двора. Слышно было как она пыталась вызвать такси. Чемодан опрокинулся, вещи вывалились в лужу. Она металась, подбирая их, крича что-то нечленораздельное в пустоту дождя.
Виктор отвернулся. Пошел на кухню. Вылил вонючий холодный чай в раковину. Налил воды из-под крана. Выпил залпом и выкинул наконец-то эту кружку. Взгляд упал на синий синяк у него на костяшках. Он не помнил, когда сжал кулаки так сильно и ударил обо что-то. Боль была тупой, глубокой. Живой.
Он посмотрел на опустевшую квартиру. На руины четырёх лет. Взял пачку сигарет со стола. Достал одну. Прикурил. Затянулся. Дым заклубился в тишине. Первый глоток свободы. Горький. Как эта жизнь. Но его. Теперь только его.
Подписывайтесь на ТЕЛЕГРАММ ⬇️
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍