Пролог:
Золотоносный песок реки Ис прилипал к рукам сестер, когда они в 1943-м мыли лотки на прииске. Кузьма, мастер участка, хрипло объяснял: "Ищите не блеск, а тяжесть. Настоящий самородок — как галька, только весом вдавит ладонь". Маша тогда шепнула Арине: "Вот и мы — самородки. Тяжелые, невзрачные, но ценность в нас есть". Арина лишь фыркнула, вытирая пот. Они не знали, как через десять лет повернутся их судьбы.
Шёл 1955 год, гуляли у Лебедевых
Стол действительно ломился: пироги с черемухой, соленые грузди в сметане, студень из говяжьих ножек. Но изобилие было обманчивым — продукты собрали "вскладчину" гости, ибо у хозяев пятеро детей доедали последнюю картошку.
Брага лилась рекой. Вася, Аринин муж, тощий, в толстых линзах очков, осушив стакан, завел привычную песню:
— Я тебя из назьма ( навоза), вытащил, кулачка хренова!-
Арина стиснула зубы. "Бросил отец нас в тридцать первом, — думала она. — Сказал: "Девки, выживайте как знаете". Вот и выжила: вышла за Васю, партийного, чтоб не клеймили "дочь кулака"... А он мне этим как ножом по сердцу — двадцать лет!"
Маша, ее старшая сестра, тяжело дышала от жары и браги. Тридцать лет бездетности после того, как в пятнадцать вытолкнула из себя комочек плоти и придушила его валенком. "Бог наказал", — шептали сёстры. Лебедев, хозяин дома, подлил ей браги. Его рука "случайно" легла на ее бедро. Маша не отодвинулась.
Разбитый Ариной стакан гулко покатился по полу. Наклонившись, она увидела: Машкина ладонь, жирная от пирогов, мяла ши.ринку Лебедева. Тот, прикрыв глаза, тихо стонал в такт протяжным застольным песням. Арина вылезла из-под стола бледная. Глаза сестёр встретились — в Машкиных читалось: "Молчи, не затевай тут скандала"!
***
Вечером того же дня пионерлагерь "Заря", где Арина с мужем сторожили, утопал в темноте. Они барствовали в отведённом им деревянном коттедже, бросив пока свой домик в деревне.
Фляга с брагой стояла у печки в большой комнате.
— Подстилка! — шипела Арина, вцепившись в Машкину косу, заплетенную "короной". — Лебедева жена, Тамара — подруга моя! Да и детей у него...
— А он сам кобель хороший! — Маша рванулась, порвав у сестры ворот платья, мелкие пуговки брызнули на пол.
— Ты думаешь, Васи твоего не было у этой Тамарки? Я видела, как он из бани к ней крался!-
Арина была выше, но стокилограммовая Маша не поддавалась.
Женщины сцепились в драке. Валясь на пол, сестры опрокинули флягу. Липкая брага залила крашеные доски. Драка захлебнулась — обе, рыдая, стали выжимать тряпки в бидон. Три литра удалось собрать. На лицах — кровь и синяки. На другой день эти остатки браги гости выпили у Лебедевых в застолье.
Два дня спустя сестры сидели на крыльце. Синяк под глазом Маши пожелтел, царапины на руке Арины покрылись коростой.
— Помнишь, как Федотиха самородок нашла? — спросила Арина.
— С голубиное яйцо! — Маша усмехнулась. — Купила корову тогда. А мы с тобой только песок да гальку...
— Зато на жратву хватало. В войну-то...
Сёстры вспоминали как в войну работали на прииске.
Тишина повисла густая, как туман над рекой. В 1943-м они копались в промерзшем песке, мечтая о мире. Теперь мир настал, но жизнь оказалась сложной.
— Эх, вернуть бы время... — вздохнула Маша.
— Не вернуть, — отрезала Арина. — Но жить-то надо.
Арина так и не дождалась внуков. Сноха Катя, пережившая блокаду Ленинграда, родила мертвого мальчика. Врачи сказали: "Последствия дистрофии". На фотографии Катя — красавица с ресницами в полщеки. Но глаза пустые, будто все еще глядят на замёрзшие трупы на Невском.
Младший сын Арины женился на женщине на 18 лет старше себя, какие уж тут дети!
Маша вышла замуж за бывшего зэка Степана, он оказался братом начальника строительства. "С мест не столь отдаленных", — шептались соседи. Письмо Арине она писала карандашом:
"Степан — мужик тихий. В постели ко мне не лезет, говорит, что женщинами не интересуется. Квартиру дали — однокомнатную в новостройке. Живу как барыня: ни огорода, ни скотины. Только скучно..."
***
Побег отца Якова от раскулачивания сломал жизни дочерям, вынудив их на "спасительные" браки.
"Мы не плакали, когда хоронили Сталина, — сказала как-то Арина племяннице. — Плакать надо было в тридцатые, когда отца гнали с земли. А потом... Потом уже слез не осталось. Только брага да песни: "Вот помру я, помру-у-у..."