- Мам, посмотри… ну, посмотри же, какая… красивая… видишь? -
Голос её дрожал, будто она держала не коробочку, а новорождённого. Ласковый, робкий - как будто за что-то просила прощения. В руке у неё - тонкая золотая цепочка, переливающаяся в свете догорающего дня.
Старуха сидела, как статуя. В цветастом халате, застёгнутом не на те пуговицы. На коленях у неё - вязаный плед, зимой ещё из санатория привезли. Волосы жидкие, седые, заплетены в косу, которая всё время сбивалась на бок. Она не ответила. Не шевельнулась. Только глаза прищурила.
- Это тебе, мама… -
Дочь подняла цепочку двумя пальцами, будто крестик.
- Я давно хотела подарить… тогда, на юбилей, помнишь? Но… всё откладывала. Всё времени не было, работы… Дети маленькие были…
Старуха повернула голову, медленно, с трудом. Посмотрела. Но не на цепочку. На лицо.
- А ты кто?
- Она сильная была, понимаешь? - Галя сидела на краешке кровати, держала руки между коленями, словно боялась, что те вдруг предадут. - Всегда знала, чего хочет. Нас с сестрой поднимала одна. В медпункте работала, медсестрой. Сутками на ногах…
Перед глазами всплыли руки - красные, сухие, с трещинами у ногтей. Мамины руки, вечно пахнущие йодом и валерьянкой.
- Только… говорила редко. Любила - но не говорила. Не гладила, не обнимала. Всё боялась, что мы слабые вырастем.
Психиатр - молчал. Писал что-то. Кивал.
А в голове у Гали вертелось: я ей так и не сказала, мама, я так тебя люблю…
- Мама, ну… я же Галя! -
Она встала на колени. Протянула цепочку, дрожащими руками накинула на материнскую шею. - Ты носи, ладно? Это золото. Твоё. Я копила, как раньше, помнишь? В коробочке, под тумбочкой…
Старуха дёрнулась. Пальцы зацепились за цепочку. Натянулись, белели суставы.
- Не трогай меня! -
- Мамочка, ты чего?..
- Ты чужая! Украсть хочешь! Украсть!..
Цепочка рванулась, как струна. Оборвалась. Маленькие звенья упали на пол, рассыпались, будто семечки.
Галя осела. Присела на пол. Глядела на обрывок в руке.
- Всё… всё поздно…
Когда внук, Петя, пришёл навестить бабушку, она сидела у окна. Смотрела в сад.
На шее - ничего не было.
- Бабушка, а где цепочка? -
- Какая ещё цепочка? -
- Ну… золотая. Мама подарила…
- Не было никакой. - Старуха отвернулась. - И матери у меня тоже нет. Умерла давно. Ещё до войны.
Петя потом рассказывал Гале, что бабушка в тот день плакала. По-своему. Без звука. Сидела и смотрела на окно, будто за ним кто-то был. Кто-то родной. Кто-то, кого она… забыла.
- А ты чего ждала? -
Это сестра сказала. Рита. В тот день, когда они разбирали мамины вещи.
- Столько лет… и всё откладывала. Всё время что-то мешало, да?
- А ты? - тихо спросила Галя. - Ты подарила что-нибудь?
- Нет. - Рита вздохнула. - Но я хотя бы не врала себе, что ещё успею.
Цепочку Галя собрала. По звеньям. Склеила. Спаяла. Носила на шее, под рубашкой. Молчала. А когда трогала пальцами - вспоминала. Не материнский голос. Не руки. Не запах валерьянки.
Вспоминала тишину.
Ту, что осталась.
Ту, что звенела сильнее всяких слов.
Память
Её квартира пахла старостью. Не плесенью - нет. Не заплесневевшим хламом, как это бывает у тех, кто живёт без света и радости. А чем-то иным. Сухим. Бесцветным. Как будто время здесь застыло, свернулось калачиком на подоконнике и шептало: не тронь меня… я ещё теплое.
Когда она перестала закрывать дверь на замок, никто сразу не заметил.
Сначала - Галя. Она пришла вечером, с авоськой яблок и моркови, и застыла на пороге: дверь открыта, свет горит, а изнутри - тишина. Ни шагов, ни радио, ни даже кашля.
- Мама? -
В ответ - только еле слышное:
- Ты кто?..
Потом пришли обследования, анализы, "бляшки", "нейронные связи", "регресс", "деменция". Врачи говорили тихо, с той самой вежливой отстранённостью, за которой пряталась бессилие.
- Увы, процесс уже не остановить. Можно только сгладить…
Сгладить. Как морщины на снимке. Как чувства в голосе.
А ведь она была другая.
Мать. Варвара Андреевна.
Такая, что зимой бегала по снегу в резиновых калошах, чтобы вынести мусор, и говорила: "А ничего! Закаляюсь!"
Такая, что в магазине никогда не брала хлеб с верхней полки - "там обветренный". И при этом могла отпихнуть плечом мужика у кассы, если он лез без очереди.
Такая, что на похоронах мужа стояла, как статуя, пока другие рыдали - а потом, ночью, когда все разошлись, долго мыла кафель на кухне, шепча себе под нос: ну вот, ну всё, ну приехали…
Галя долго не понимала её. А потом - стала ею. Даже голос похожим стал.
Обида жила в них обеих, как слепая кошка - тёплая, нуждающаяся, и такая, что царапала до крови.
- Я тебя не просила меня рожать! -
Это Галя кричала в шестнадцать лет, захлопывая дверь перед лицом.
- А я тебя не просила меня судить! -
Это мать отвечала, опускаясь в кресло и разминая виски.
Они были как камень и вода. Всё время рядом. Всё время в борьбе. Всё время одна другой больнее всех.
И только сейчас - когда мать забывала её имя, когда смотрела, как на чужую - Галя поняла: обида жила потому, что за ней была любовь. Глубокая. Стыдливая. Такая, что не умела говорить "прости" - а могла только жарить котлеты, вязать носки и провожать взглядом в окно.
- Ты помнишь, мама, как мы с тобой в лес ходили? За грибами?
- Не помню.
- А как ты мне первый раз волосы заплела, в школу, в первый класс? У тебя такие руки были…
- Ты кто?
Это резало. Как скальпель.
Галя улыбалась. Привыкла уже. Она знала: мать слушает. Где-то там, глубоко, под слоями небытия, под тенью забытых имён — она есть. И слушает.
- Я Галя, мама. Твоя девочка. Помнишь, ты говорила, что у меня родинка на лбу - к упрямству?
Старуха моргала. Глядела куда-то в сторону.
Потом вдруг шепнула:
- Галька?..
- Да, мама! Я!
- А это кто? -
Она показала на зеркало.
В тот день Галя купила цепочку. Долго выбирала - чтоб лёгкая была, чтоб не резала кожу, чтоб застёжка надёжная. И тонкая. Почти невесомая.
Словно хотела не украсить - а закрепить. Привязать к жизни.
Чтобы не уплыла. Не растаяла.
Не забыла.
И опоздала.
Опять
- Ты опять с ней сидишь?
Ритин голос звучал не упрёком, а как-то глухо. В нём давно уж не было ни злости, ни участия - одна только сухость. Как в песке.
- Да. А кто, если не я?
Они стояли на лестничной площадке. Лампа над головой мигала. От материных дверей - лёгкий запах валерьянки и пыли.
- Ну наняли бы сиделку. Ты же знаешь, у меня свои…
- Да знаю, знаю. Свои дела. Свои дети. Своя жизнь.
Галя говорила это без злобы. Не потому, что простила - потому что устала. И потому что... понимала. В конце концов, не Рита виновата, что была младше, легче, шустрее. Что умела сбегать, когда Галя оставалась. Что мать то ли больше любила, то ли просто - не так требовала с неё.
- А зачем ты ей эту цепочку подарила? Она ж даже не поняла…
- Я знала.
- Что знала?
- Что она не поймёт.
- Тогда зачем?
Галя помолчала.
- Чтобы себе доказать. Что я… не такая, как она.
В памяти вдруг всплыло: вечер. 1985-й. Чай на кухне. Мать режет хлеб. Галя сидит, болтает ногой.
- Мам, а ты меня любишь?
Нож остановился на полуслове.
- Дурачество какое…
- Ну скажи!
- Любовь - это не говорить, а делать. Вот сварила борщ - значит, люблю.
А потом тишина. Только капли из крана. Да стук ножа об дощечку. Любовь - это борщ. Вот и вся философия.
Сейчас Галя варила тот же борщ. По её рецепту. Без уксуса. С чуть поджаренной свёклой. Но мать не ела.
- Это не я люблю. Это кто-то другой варил.
- Мам, я же…
- Уходи. Уходи, слышишь?
- Мама…
- Вон! Ты не моя!
В другой день Варвара Андреевна вытащила бельё из шкафа и стала его прятать.
- Украдут, - шептала. - Эти, из газовой службы… они ходят, смотрят.
- Мама, да никто…
- Тсс! Не говори! Они слышат!
И только ночью, когда дом замирал, она вдруг вставала с кровати и шла босиком в коридор. Смотрела в зеркало. Долго. Молча. Как будто кто-то изнутри должен был ей напомнить, кто она.
- Я боюсь, - как-то призналась Галя.
- Чего? - Рита зевала. Разговаривали по телефону.
- Что с ней так - и со мной будет. Что я однажды тебя не узнаю. Или детей. Или себя.
- Да ну тебя… Ты всегда слишком…
- Чего?
- Чувственная.
Однажды они убирались вместе - редкий случай. Мать дремала в кресле. Рита вынимала из серванта старые коробки.
- Помнишь это? - она держала открытку с наклеенными пуговицами.
- Это я сделала на 8 марта. Мне было семь.
- А я думала - я.
- Нет. Твоё - вот это. -
И Галя подала потрёпанный пластилиновый шарик с засохшей ленточкой.
Смеялись. Потом замолчали.
- Мам, ну не бойся. Это я, Галка. Твоя. -
- Галка… Галка… -
- Помнишь, я летом разбила коленку, и ты меня на руках несла?
- …
- Помнишь?
- Нет. Я сама тогда была девочкой.
Когда-то мать говорила:
- Не жди, что тебе кто-то скажет спасибо.
Теперь Галя понимала: не потому, что неблагодарны - а потому, что жизнь слишком быстро несётся. И те, кто могли сказать «спасибо», часто забывают - или уходят.
- Мама, а ты меня когда-нибудь прощала?
- За что?
- Ну… за то, что я тебя не понимала. За то, что любила - молча.
- Я тебя не знаю.
- …
- Я никого не знаю.
Вдруг - однажды, без предупреждения - Варвара Андреевна сказала:
- Ты хорошо пахнешь.
- Чай?
- Нет… детством.
И Галя зарыдала.
Это было как весна. Мимолётная. Почти призрачная. Но - была.
Поздно
Она проснулась в полшестого.
Было темно. Комната тонула в полутени, в углу тикали часы, глухо, неуверенно, как сердце уставшего человека.
Галя сидела у кровати.
Накрыла ноги матери пледом. Поставила на тумбочку чашку с отваром пустырника.
И смотрела.
Смотрела на лицо, которое когда-то было строгим, с резкими скулами, тяжёлым взглядом и постоянной складкой меж бровей.
А теперь - мягкое, стёртое. Как икона, которую терли десятилетиями.
Светлое. Почти детское.
- Мам… -
Тихо. Чтобы не спугнуть.
- Мама, ты слышишь?
Старуха повернулась.
Глаза её были ясные.
Пустые.
- Ты кто?
Руки дрожали.
Цепочка была сложена в коробочку, перевязана ленточкой, как на праздник. Галя открыла её и достала — медленно, с почтением, будто это была не вещь, а прощение.
- Я хочу, чтобы ты её носила. Это тебе. На день рождения.
- А когда у меня день рождения?
- Сегодня. Сегодня, мама. Мы раньше всегда пекли шарлотку. Помнишь?
Старуха кивнула. Без убеждённости.
Галя подошла ближе, осторожно накинула цепочку на шею.
Тонкая. Еле заметная.
Словно ниточка.
Как будто удержать могла. Связать.
- Я думала… если скажу тебе - всё вспомнится.
- Что?
- Что я тебя люблю. Всю жизнь. Только… не умела сказать.
- Любовь - это…
- …борщ, да. Я помню.
- Кто ты?..
Пальцы у матери дрогнули. Задёргались.
Она потянулась к шее.
Сжалась. Вцепилась.
- Это чьё?! Кто дал?!
- Мама, тихо… Это я… это от меня…
- Украла?! Ты украла?! -
- Нет, это подарок… ты же моя…
- Уйди! Не трогай меня! Воровка!..
Цепочка натянулась.
Звенья звякнули, как струны.
И вдруг -
Хрясь.
Звук оборвавшейся связи.
Мелкий звон рассыпанного прошлого.
Цепочка упала. Рассыпалась.
Одно звено закатилось под кровать.
Другое - под тумбочку.
Остальное осталось на полу, как крошки от чужого хлеба.
Галя опустилась на колени.
Собирала. Пальцами. Слепо.
Словно собирала саму себя.
Обрывки. Память. Любовь. Осколки.
- Я просто хотела, чтобы ты знала…
- Уходи. Уходи. Уходи.
Потом - тишина.
Долгая. Глухая.
Мать отвернулась к стене.
Смотрела в белую штукатурку.
Как в окно. Куда-то туда, где её никто не звал, никто не ждал, где не было имени "Галя", не было детей, не было борща, не было жизни.
А Галя сидела на полу.
Цепочку держала в ладонях, как младенца.
И плакала.
Не в голос. Беззвучно.
Так плачут те, кто не ждёт ответа.
Так плачут, когда понимают — всё. Поздно. Слишком поздно.
Вот и все
- Ну вот и всё, - сказала Рита.
Стояли в комнате. Без матери. Варвару Андреевну только вчера перевели в пансионат - "со специализацией". Там были сиделки, круглосуточный уход, медсёстры, таблетки по расписанию.
Там теперь был остаток её жизни.
Комната осталась почти как при ней. Халат на вешалке, бутылочка со святой водой на подоконнике, серый плед, тот самый - с санатория.
На тумбочке лежала цепочка.
Собранная.
Склеенная.
Неровная. Одна из застёжек заменена на канцелярскую булавку.
- Ты что, так и будешь её носить? - спросила Рита.
- Да.
- А зачем?
Галя посмотрела. Тихо.
- Она не для красоты. Она - напоминание.
- Напоминание о чём?
- О том, что любить - надо вовремя.
На прощание мать смотрела в окно.
На снег. На ветку. На никуда.
Галя обняла её. Аккуратно. Как ребёнка.
- Я вернусь скоро. Привезу тёплый платок. Тот, что ты любила.
- Кто вы?
После - были сны.
Как в детстве.
Галя сидела на полу, перебирала пуговицы. Рядом - мама. Не говорила ничего. Только гладила по голове.
Сквозь сон Галя чувствовала запах - валерьянка и яблоки.
И тишина.
Такая, как была когда-то ночью - когда мама оставляла щёлку в двери и лампочка в коридоре горела всю ночь.
Внук Петя спросил:
- А бабушка поправится?
Галя вздохнула.
- Нет, солнышко. Она просто теперь живёт… в другом месте.
- В пансионате?
- Не совсем.
- А где?
- В воспоминаниях.
На кладбище она ещё не думала.
Смерть больше не пугала. Страх ушёл. Осталась - тоска.
Но не та, что давит. А та, что сопровождает. Как эхо. Как дорожная пыль. Как запах старого письма.
Иногда она снимала цепочку.
Клала в ладонь.
Смотрела.
Молчала.
И шептала себе:
- Любовь - это не борщ. Не носки. И не слова.
Любовь - это боль, которую ты несёшь - даже когда тебя не помнят.
Даже когда уже - не зовут.
Теперь она знала, что значит:
прощать, не будучи прощённой.
помнить - когда забыли тебя.
и говорить "я люблю" - не в ответ, а потому что иначе нельзя.
Всё прошло.
Но ничего не исчезло.
Цепочка - осталась.
Не на шее. Внутри.
Как невидимая нить между тогда и теперь.
Между дочерью и матерью.
Между болью - и любовью.
И это была не слабость.
Это была - жизнь.
Во всей её тишине.
Во всей её памяти.
А вы знакомы с деменцией? Как страшно потерять в старости разум 😔 и как тяжело людям окружающим 🌸 будьте здоровы и любимы 🩷
Подписывайтесь на канал 🫶 жду ваших комментариев 💬