Дождь стучал по подъездному козырьку и подоконнику монотонно, как метроном в пустом зале, отсчитывающий время с того самого вечера, когда мы с Денисом решили, что "нам нужно пожить отдельно". Эти слова, произнесённые за кухонным столом между глотками остывающего чая (тогда ещё нашего общего), теперь отзывались в висках тупой болью каждый раз, когда приходилось передавать Бакса "на другую смену".
Я сидела на кухне в своей новой квартире, где всё пахло свежей краской и одиночеством, и пила чай, который успел остыть, пока я размышляла, зачем вообще его налила. За стеклом мир был размыт и неясен, как мои мысли о том, правильно ли мы поступили.
Рядом, положив тяжёлую морду мне на колени, вздыхал Бакс. Его тёплое дыхание проникало сквозь тонкую ткань домашних штанов, а влажный нос время от времени тыкался в ладонь, требуя внимания.
— Ну что, старик, снова к папе поедем? — проворковала я, почесав его за ухом, где шерсть была особенно мягкой и пахла "его" шампунем, тем самым, с мятным ароматом.
Бакс не ответил. Он вообще редко отвечал, если не считать виляния хвостом, которое начиналось ещё до того, как я полностью произносила его имя. Но в его карих глазах, таких человечески выразительных, читалось что-то вроде: «Опять? Серьёзно? Мы только тут обжились». А может, это мне просто хотелось так думать.
Так мы и жили последние три месяца — неделю у меня в этом новом, слишком стерильном жилище, где даже скрип половиц звучал одиноко, неделю у Дениса в нашей — нет, теперь уже только его — квартире, где каждый уголок хранил следы совместной жизни. По очереди. Как при разводе с ребёнком, только без адвокатов и дележа мебели.
Наш "ребёнок" был на четырёх лапах, с вечно мокрым от утренней прогулки носом и забавной привычкой воровать носки (только правые, почему-то) и прятать их под диван. Он храпел по ночам, пускал слюни на подушку и обожал тыкаться холодной мордой в голые пятки ровно в шесть утра, требуя завтрак. И сейчас, чувствуя скорые сборы, он тяжёло вздохнул, будто понимая, что снова придётся привыкать к другому распорядку, другим запахам, другому тону голоса, произносящему: "Бакс, гулять!"
Я потянулась за поводком, висевшим на крючке у двери — точно таком же, как висел у Дениса, только синего цвета, а не красного. Ещё одна глупая деталь нашего "раздела". Бакс, услышав привычный звук, вяло помахал хвостом, но не сорвался с места, как делал это раньше, когда мы жили вместе. Теперь он словно знал: прогулка — это не радость общего времени, а лишь прелюдия к очередной разлуке.
В коридоре уже стояла его сумка — игрушка, которую он любил больше других, пачка корма. Я поймала себя на мысли, что собираю чемодан ребёнку в лагерь, и горько усмехнулась.
— Ладно, — прошептала я, зарывая пальцы в его густую шерсть на шее, — ещё неделька, и я тебя заберу.
Бакс лизнул мне руку, оставив на коже влажный след, который тут же начал высыхать. Как и всё хорошее в этой жизни — слишком быстро.
Денис открыл дверь в растянутой футболке и с пятном зубной пасты на подбородке. Вид у него был такой же потрёпанный, как у меня.
— Привет, — буркнул он, пропуская нас в прихожую.
Бакс радостно бросился к нему, забыв про мои колени, и принялся облизывать Денису руки, будто не видел его по меньшем мере пару месяцев.
— Предатель, — вздохнула я.
— Ну, ты же знаешь, он всегда больше любил меня, — Денис усмехнулся и тут же спохватился. — Шутка.
Не смешно.
Я уже развернулась уходить, когда Бакс внезапно заскулил. Обернулась — он сидел посередине коридора, смотрел то на меня, то на Дениса и явно не понимал, почему мы опять в разных углах.
— Ладно, — Денис вздохнул. — Заходи, чай пить будем.
Чай оказался ромашковым. Раньше он его ненавидел.
— Что, желудок шалит? — спросила я, кивая на кружку.
— Нервы, — он пожал плечами. — После… ну, ты знаешь.
Знаю.
Разговор не клеился. Мы болтали о Баксе, о работе, о том, что у соседа сверху опять течёт кран — нейтральные, безопасные темы. Бакс тем временем устроился между нами, как будто пытался заполнить пустоту.
— Слушай, — неожиданно сказал Денис. — Может, давай попробуем… ну. Хотя бы ради него.
— Что «попробуем»?
— Жить вместе. Временно. А то он, похоже, вообще не понимает, что происходит.
Я посмотрела на Бакса. Он уткнулся носом в тапок Дениса, но одним глазом следил за мной.
— Ты серьёзно?
— Ну, — Денис поёрзал на стуле. — Мы же взрослые люди.
Глупость, конечно. Но когда на следующее утро Бакс, обычно ленивый, вприпрыжку побежал к двери, увидев, что мы собираемся вместе, что-то во мне дрогнуло.
Первые дни были странными. Мы ходили по квартире, как два привидения, стараясь не пересекаться. Бакс, наоборот, радостно носился между нами, тыкался носом в руки, приносил мячик — мол, давайте, как раньше!
А потом случилось это.
Я проснулась среди ночи от того, что Бакс тяжело дышал, уткнувшись мордой мне в бок. Включила свет — он дрожал, глаза мутные.
— Денис! — закричала я так, что он влетел в комнату через секунду, с перекошенным от ужаса лицом.
Мы мчались в ветклинику в три часа ночи, я за рулём, он на заднем сиденье с Баксом на руках.
— Держись, дружок, — бормотал Денис, а у самого голос дрожал. — Держись, пожалуйста.
Я впервые за долгое время взяла его за руку.
— Отравление, — сказал ветеринар. — И довольно серьезное. Что он ел?
Мы переглянулись.
— Он у меня на неделе подобрал что-то на улице, — признался Денис. — Я отобрал, но, видимо, не всё.
Я должна была злиться. Но вместо этого вдруг поняла, что мне страшно. Не только за Бакса.
— Всё будет хорошо, — сказала я. Не знаю, кому — ему, собаке или себе.
Денис кивнул. Его пальцы всё ещё были переплетены с моими.
Бакс поправился. А мы… мы остались жить вместе. Пока что. На пробу.
Сегодня утром я проснулась от того, что Бакс стащил мой тапок и отнёс его Денису. Тот засмеялся и швырнул тапок обратно. Бакс радостно завилял хвостом и повторил трюк.
— Балбес, — сказала я.
— Кто, я или пёс? — ухмыльнулся Денис.
Я не ответила. Потому что вдруг осознала: мне нравится, как пахнет его шампунь. Как он кряхтит, когда нагибается за упавшей вилкой. Как он шепчет Баксу: «Ну что, старик, может, маму нашу уговорим остаться?»
И Бакс, предатель, виляет хвостом.
Спасибо, что дочитали!