Случилось как-то по весне в барстве одном, коим правил старый Ерёма Кривоносый, такое страшное, что людей возмутило до самых кончиков волос. И нет, никто и никого не убил, не ограбил и даже не снасильничал, что само по себе уже странно. Мутную жрать как не в себя, никто не запретил. Хотя, не лишним это было бы. К труду тяжкому никто и никого силой не принудил. Хотя, может и не помешало бы.
А случилось по весне то, что единственная путная и прямая дорога, что через всё барство тянулась, паводком большим подмыта была знатно. И всё бы ничего, да телегами тяжёлыми дорогу размытую так перемесили купцы, что местами колея в рост человеческий возникла. Лапами когтистыми слобни вьючные так разрыли её, пока телеги тянули, что заполнившиеся водой ямы в болотца превратились.
И вроде по весне, как вода большая пошла, прямо Ерёмой сказано было, что дорога до сухого времени негодная. Прямо всем объявил, что лишь пешим, да с малым грузом по ней можно. И вроде везде запреты, да указатели на объезд понаставили, да людям всё едино.
- В объезд мне в полдня пути дольше катить. Неужто из-за одной моей телеги беда случится, - так подумал каждый той весной, кому проехать нужно было. А таких по весне много.
Как вода сошла, да солнце припекло, месиво всё это засохло. Затвердела глина, что твой камень. В ложбинах вода скопившаяся затухла. И вот уже верхом на самом прытком слобне не проехать. Пешим налегке не пройти. А уж с телегой то и подавно. Останешься там со своим доброй.
Начали люди негодовать. Дескать, порчена дорога, новую дорогу надобно делать. Или эту в порядок приводить. А окромя барина никто сделать это и не может. Деньжищ больших стоит людей нанять и работу оплатить. А знать давай, барин, расчехляй казну свою. Не зря ж налоги платим.
Долго расчёты велись, долго деньги подсчитывались, и к середине лета началась работа. Наняли людей аж из Захолустья. Свои‒то за гроши работать не будут, будь та дорога хоть трижды за раз нужна. Из Своенравной части леса Чёрного и слобней с десяток пригнали, чтоб грузы таскать. Своих-то зверей барские не одолжат даже за большие деньги. Потому как самим нужны.
Ну а попутно за серебро из казны и жильё кой какое батракам из Захолустья построили. И попоечные. К себе в хату лободырных, кто в такую даль на заработки попёрся, да ещё и такие смешные, пускать охочих нет.
Хорошая дорога вышла. Даже лучше прежней. И коль большой воды не станет вновь, на многие зимы её хватить должно. Да, вот только дорого дорога обошлась казне. Так дорого, что, коль придёт какая малая беда, вроде засухи или голода, и на корку хлеба барским не найти деньжат. А коль хворь какая, или пожар, или ещё хуже — бандиты нападут, так проще и вовсе будет покинуть барство. Были уже такие случаи у соседей недальновидных.
И объявил Ерёма Кривоносый, что для пополнения казны вводит он поборы с людей.
«Указом сего дня я, Ерёма Кривоносый, следующее вам всем объявляю.
Отныне дорога новая, что путь через всё барство, через деревни его и ярмарки, по более чем на половину дня срезает, платной станет. Да не для всех и не всегда. Коль пешим идёшь, иль с малой телегой, кою свинья или корова тянуть может, проезжай за так. Коль зимой, в морозы лютые, когда земля намертво скована, то и большую телегу, кою только слобни тянуть могут, кати и не боись.
Но коль по мягкой земле, по теплоте ты большую телегу, с товарами тяжёлыми тянешь, так изволь одну большую серебром за проезд выложить, или в объезд езжай, по каменистым тропам. А по весне, коль вода большая поднимается в низине, так на дороге этой зверю крупному с телегой тяжёлой делать и вовсе нечего. Не пропустят тебя ни за какие деньги.
Так мы и дорогу прямую, что в низине, сбережем. Да и казну пополним.»
Как услышали это люди, так и загудели, будто рой пчелиный в колоде старой, по которой кто-то топором ударил. Возмущаться начали, подсчёты вести, кому и сколько придётся выложить.
А уже вечером, в попоечной, как и водится, за кружкой, обсуждать начали.
- Куда катимся? Ну, никак нажраться Кривоносый не может. Всё ему тяни с честных людей, тяни. А сколько люди потеряли, пока дорогу ждали? Пока вокруг, по камням телеги гробили? И на тебе, ещё выложи. Скоро за воздух платить придётся, - грустно пробормотал Иван, который и пешим по дороге этой никогда не ходил. Самый дальний путь от дома, что за последние десять зим он совершал, так это как раз до попоечной.
- Да это тихий ужас. И все молчат, - в ярости ударил кулаком об стол Епифан Хвостатый. – Им бы только с нищего народа деньги драть. Тут получается, не ешь и не пей, купи слобня не дичалого, корми его, пои, приручай, чтоб хоть одну малую серебу заработать на кусок хлеба. А с тебя ещё и за проезд по общей дороге, что на наши деньги, которые мы в казну отдавали построенной, монету сдерут. А если я дважды проеду, или вон, разом караван поведу?
Шибко Хвостатый возмущался, даже слюни разбросал на рядом сидящих. Ещё бы, у него шесть слобней, шесть тяжёлых телег. Каждый из зверей по три десятка больших сереб стоит. Каждая телега по десятку таких же монет. И всех разом он на дальние торги выводит, потому, как много товаров возит. Хотел он было по осени ещё двух зверей прикупить, да вот новость такая про платный проезд не по нраву ему пришлась.
- Всё, - вновь ударил кулаком Епифан, опрокинув кружку. – Расторговался я. Буду с голоду помирать.
- И не говори, - прохрипел Пестун. – Мало того, что обязал поборы брать, коль зверь грязный, и коль дерьмо за ним не убираешь, так ещё и это. А я что? Я виноват, что мой слобень гадит там, где спит? Или, может, моя вина в том, что кучу дерьма слобнева у кого-то подмыло дождём и в колодцы оно всё попало? У меня‒то она лежала у изгороди и никому не мешала.
- Ну, воняла у тебя куча неслабо. Мухи такие летали, что цыплят могли утащить, - не согласился с соседом Епифан.
- Ой, да чего там воняло? Я тебя умоляю, какие там мухи? Так, чуток повеяло и всё, - скривил рожу Пестун. А то, что дерьмо может размыть, так в этом и вовсе ничего страшного я не вижу. Вон как в огороде после него всё растёт. Ну, попало в воду, ну так отстоялось ведь.
- То ли ещё будет, - вмешался в разговор Булат. – Вон, в барстве Никиты Одноглазого изволь да выложи малую серебу раз в зиму за то, что у тебя просто слобень есть. И галопом по деревне его пускать нельзя. Ещё малую заплатишь. А коль твой слобень сожрал кого или затоптал, так вдумайся: отберут зверя. Уму непостижимо. Как бы и наш старик такого нам не придумал. А ещё, коль выпил, зверя из загона не выводи, покуда не протрезвеешь.
Мужик говорил, а сам аж испариной покрылся. Крупные капли пота стекали по его лбу, огибали брови и, падая, разбивались большими пятнами об дубовую крышку стола. Вот уже две зимы прошло, как он был в соседнем барстве и зверя своего там оставил. Точнее, отобрали его дружинники.
Строптивый зверь вырвался и помчался по деревне. Затоптал мужика, искалечил ребёнка, и растерзал чью-то корову. Сам же Булат, был уверен, что зверя забрали лишь потому, что очень уж он хороший был. Молодой, здоровенный, крепкий. Понравился он дружинникам, вот и, прикрываясь какими-то глупыми правилами, просто отжали.
- Да, - тихо протянул Митька, что уже третью кружку дешёвой браги допивал, потому как не хватало у него деньжат на что-то стоящее. – Валить нужно из барских земель. Все они одинаковые. Законы придумывают, деньги тянут с людей на свои удовольствия. По осени соберусь — и в Захолустье. Вон, батраки сказали, что нет там у них барина. В своё удовольствие живут.
Поймав на себе удивлённые взгляды окружающих, мужик закинул голову и отправил в рот последний глоток густой, неприятной на вкус, жижи. Вздрогнув и поморщившись, он утёрся рукавом. Покачиваясь из стороны в сторону, цепляясь за столы, Митька вышел прочь из попоечной.
Ночь была тихая. Лишь сверчки чирикали в траве. Выйдя на деревенский пятак, Митька посмотрел в сторону выезда из деревни. Через ночное поле тянулась широкая полоса ярких фонарей, что зажигались с наступлением темноты, дабы путникам было легче добраться. Мужик вздохнул.
- Ну, как так-то? Всю жизнь я тут прожил, - Митька покачал головой. – А теперь, на тебе. Поглубже в мой кошель забраться хочет Кривоносый. Да я с зимы до зимы не всегда большую серебу могу скопить, а изволь, отдай её. Да и вообще, на кой такая широкая дорога? Кому такая нужна? Да мы бы и сами её построили. На кой было мужиков из Захолустья нанимать? Вон, я работу найти не могу себе. Не могу на сносную выпивку заработать, а он батраков нанимает, у наших работу отнимает. Да коль платил бы нормально, неужто мы бы не пошли?
Подняв побитый молью воротник и вздрогнув от пробежавшего под кожей холодка, Митька с досадой взмахнул рукой. Покачиваясь, он поплёлся к своей хате, подсчитывая в уме то, сколько ему нужно сэкономить, чтоб оплатить лишь один проезд по этой новой дороге.
Подсчитать на пьяную голову не получалось, и Митьку это раздосадовало ещё сильнее. У него никогда не было слобня. Кур трижды заводил. Трижды с голоду дохли из-за этой проклятой нищеты. Митька даже не мог себе позволить взять у кого-то слобня в долг. Да и вовсе, он не умел ездить верхом, никогда не правил телегой. Кроме того, слобни его всегда пугали. Но новость о поборах за проезд на звере по новой дороге не давала ему покоя.
Митька брёл домой, шоркая стоптанными лаптями, потому как других у него не было, и думал о том, как уедет из барских земель. Осенью, конечно, не поедет. Вот перезимует, и сразу. Там-то уж он заживёт. Там-то с него не будут драть большую серебу лишь за то, что на слобне по общей дороге проехаться решил.