Дело было в конце июля, когда пыль от московских бульваров густо осела на подоконниках даже самых высоких кабинетов. В одном таком кабинете, пропитанном запахом старой бумаги, дорогого табака и невысказанных мыслей, собралось несколько господ из думского присутствия. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, будто и он боялся шелохнуться.
Председатель, Сидор Игнатьевич Подгурский, человек с лицом заплывшего бульдога и неизменной сигарой в углу рта, перелистывал толстую папку с выцветшей надписью: «Дело о Тройках. 1937-1938 гг. Сов. секретно».
«Господа, – начал он хрипло, откашлявшись. – Обсуждение товарища Сталина, как вы помните, прошло… конструктивно. Опыт управления в сложные периоды, мобилизация ресурсов… Весьма поучительно. Теперь, по предложению сверху, надлежит рассмотреть вопрос о… э-э-э… эффективных методах оперативного реагирования на деструктивные элементы. Вот эти самые… тройки».
Секретарь, тощий Пахомов, с лицом вечного мученика, ерзал на стуле. Его взгляд скользнул по пожелтевшим листам, где фамилии были выведены четким почерком, а напротив лаконичные резолюции: «ВМН» (высшая мера наказания), «10 лет ИТЛ». Пахомову вспомнился его дед, пропавший в те годы без вести. Он потянул воротничок.
«Сидор Игнатьич, – осторожно вставил советник Лукоянов, человек умный, но давно научившийся мыслить исключительно в рамках дозволенного. – Опыт, безусловно, богатый. Оперативность… внесудебный характер… Но времена, знаете ли, другие. Гласность, международное право…»
«Международное право!» – фыркнул Подгурский, выпуская кольцо дыма, которое поплыло к потолку, как призрак. «Лукоянов, вы вечно с вашими «но»! Речь не о буквальном копировании, боже упаси! Речь о принципе. О необходимости быстрых, решительных мер против тех, кто… э-э-э… сеет смуту! Кто не любит наше Солнце Отечества! Кто порочит чиновников – наши столпы государства! Кто дерзает хулить Святую Матерь-Церковь! И кто… – тут Подгурский стукнул кулаком по столу, заставив вздрогнуть Пахомова, – кто осмеливается поносить светлый лик нашего ведущего публициста, Соловьева! Его морду, простите, облик! Это же почти икона в золоченой раме!»
Наступила тишина. Слышно было, как за окном ворковал голубь – наглое, беспечное создание. Лукоянов потупился, разглядывая узор на дорогом ковре. Он мысленно видел эти «тройки»: три усталых, запуганных или просто циничных человека за столом, папка с доносом, пять минут на «рассмотрение», приговор и все. Эффективно? Безусловно. И страшно. Страшно до одури.
«Новая операция… – пробормотал Подгурский, уже больше для себя, листая страницы. – «Недоброжелатели Солнца», назовем условно. Надо выявить, обезвредить. А эти… – он ткнул пальцем в папку, – они знали, как не давать волоките задушить процесс. Никаких адвокатов, свидетелей… Прямая дорога к решению. Экономия времени и средств».
Пахомову показалось, что в кабинете похолодало, несмотря на летний зной. Он представил тихие подъезды ночью, стук в дверь, растерянные лица родных. Представил списки, которые ему, секретарю, придется составлять. Фамилии соседей? Старого учителя истории, который ворчал на цены? Того молодого человека из библиотеки, что читал запрещенные книжки? Рука у Пахомова дрогнула, и он уронил карандаш. Звук упал на тишину, как камень в болото.
«Сидор Игнатьич, – голос Лукоянова прозвучал неожиданно твердо, хотя и тихо. – А последствия? Волна… э-э-э… непонимания? Страх? Он ведь тоже деструктивен. Подрывает доверие к… Солнцу».
Подгурский посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.
«Лукоянов, последствия – это укрепление порядка! Страх перед законом – лучший гарант стабильности! А доверие… – он махнул рукой, – оно придет. Когда все увидят мощь и решительность власти. Когда смутьяны умолкнут. Навсегда».
Он захлопнул папку. Пыль взметнулась столбом в луче солнца, пробившегося сквозь грязное окно. Казалось, это вздохнули сами страницы, хранящие столько немого ужаса.
«Пахомов! Составьте проект повестки для детального обсуждения на следующем заседании. Тема: «Адаптация исторического опыта оперативных коллегий периода индустриализации для современных задач по защите духовных скреп и государственных авторитетов». И… – Подгурский замялся, впервые за весь разговор выглядев немного неуверенно, – приведите в порядок эту папку. Она… пахнет архивом».
Пахомов покорно поднял карандаш. Его рука все еще дрожала. За окном голубь улетел. Осталась только пыль, тяжелый воздух и тихий скрип пера секретаря, начинавшего новый список. А в углу кабинета, на книжной полке, среди томов законов, призрачно белел гипсовый бюст. Чей именно – Пахомов предпочитал не замечать. Мысли его были заняты другим делом. Новым делом. Очень старым делом.