– Оксанка, скатерть поправь! Не позорь меня перед гостями! — голос свекрови, Антонины Марковны, звенел, как натянутая струна. Я молча поправила белоснежный край, стараясь не смотреть ей в глаза.
– И отцу своему передай, чтобы хоть раз в жизни в приличном виде пришел, а не в своих рабочих штанах. Хотя что с простых людей взять…
Она бросила эту фразу так небрежно, будто говорила о погоде. А для меня это было как пощечина.
Пять лет. Пять лет я слышу подобные упреки в разных вариациях. С тех самых пор, как вышла замуж за ее сына Ивана и переехала в этот небольшой городок.
Я смотрела на ее поджатые губы, на дорогую брошь, на всю эту суету перед ее восьмидесятилетним юбилеем. И молчала. Я не стала им рассказывать, что «рабочие штаны» моего отца стоят больше, чем весь ее гардероб. Я хотела простой семьи, тихой любви, а не бесконечной оценки моего приданого.
Антонина Марковна считала себя местной аристократией: муж, когда был жив, занимал высокое положение, и она привыкла смотреть на всех свысока.
А я, бывшая столичная учительница, была в ее глазах «девушкой не нашего круга». Помню, как на мой день рождения она с пафосом вручила мне недорогой кухонный фартук с неуместной надписью.
– Носи, Оксанка, тебе пригодится. Ты у нас женщина простая, к плите привычная.
Гости тогда вежливо улыбались, а мой муж Иван виновато смотрел в свою тарелку. Он любил меня, но перечить матери боялся до дрожи в коленках.
Или как она, рассказывая соседкам о нашей свадьбе, вздыхала: «Взяли девочку совсем без ничего. Ну ничего, отмоем, оденем». А я стояла рядом и чувствовала, как горит лицо.
Я не обращала внимания. Ради Ивана.
Иногда по ночам я вспоминала разговор с отцом перед свадьбой.
– Дочка, ты уверена? Это не твой мир. Они тебя не поймут, — говорил он.
– Папа, я люблю его. И я хочу жить своей жизнью, а не жизнью твоих денег и заводов. Хочу, чтобы меня любили просто так.
Он долго молчал, а потом вздохнул.
– Хорошо. Это твой выбор. Но помни, я всегда рядом.
И вот, наступил день развязки. Юбилей свекрови. Праздник решили отмечать с размахом на их даче — большом, но несколько аляповатом доме. Антонина Марковна ждала «всю элиту района».
– А твой отец-то приедет? — язвительно спросила она меня, когда я расставляла тарелки. — Или так и не наскреб денег на такси? Мог бы хоть цветов передать.
– Он не сможет, мама. У него дела, — тихо ответила я.
– Дела! — фыркнула она. — Грядки копать? Не смеши меня. Так и скажи — стыдно ему в приличное общество показаться.
Вечером накануне я действительно звонила отцу.
– Пап, ты приедешь завтра?
– Прости, дочка, никак. Важное совещание. Но подарок для твоей свекрови будет. Не волнуйся.
Я и не волновалась. Я знала, что отец пришлет курьера с букетом и каким-нибудь дорогим, но скромным подарком.
День юбилея. Дача гудела. Приехал даже глава района, которого Антонина Марковна встречала с подобострастным трепетом. Она была в центре внимания, сияла и принимала поздравления. Я суетилась на кухне, носила закуски.
И вдруг, в самый разгар застолья, раздался странный, нарастающий гул. Он становился все громче, заглушая музыку.
Прямо над нашим участком, над яблонями и парниками, завис огромный, белый частный вертолет. Он висел так низко, что, казалось, вот-вот заденет крышу. Ветер от его лопастей пригибал цветы и срывал салфетки со столов.
Все замерли. Из открытой двери вертолета показалась гигантская корзина, утопающая в экзотических цветах. Медленно, на тросе, она начала опускаться прямо на газон.
Затем из вертолета по веревочной лестнице спустился человек в форме пилота. Он подошел к столу и передал Антонине Марковне большой красивый конверт.
– Поздравление от Виктора Сергеевича, — четко произнес он, кивнул и так же ловко поднялся обратно.
Вертолет, издав прощальный гул, плавно набрал высоту и улетел, оставив после себя оглушительную тишину.
Все смотрели на конверт. Иван взял его из дрожащих рук матери и начал читать вслух.
– «Уважаемая Антонина Марковна! Сердечно поздравляю вас с юбилеем. Простите, что не смог присутствовать лично. Примите эти скромные подарки в знак моего глубокого уважения».
Иван сделал паузу, прокашлялся и продолжил, глядя прямо на мать.
– «Надеюсь, вертолет не слишком помешал вашему празднику. С уважением, Виктор Сергеевич, отец вашей невестки Оксаны».
В наступившей тишине последние слова прозвучали как удар грома. Но это был еще не конец.
Иван перевернул лист.
– Тут еще постскриптум… «P.S. За саженцы редких сортов роз для вашего сада не беспокойтесь, их привезут завтра. КамАЗом».
Все гости, включая главу района, как по команде, повернули головы и уставились на меня. Я стояла у стола и спокойно поправляла скатерть.
Лицо Антонины Марковны стало цвета мела.
Папа. Он всегда был человеком с размахом. Я хотела тихой жизни, но он, видимо, решил напомнить всем, что моя простота — это мой личный выбор, а не их приговор. Он не стал их унижать. Он просто показал масштаб.
Праздник пошел совсем не по плану. А может, наоборот, именно в этот момент всё и началось по-настоящему. Гости быстро засобирались, неловко прощаясь.
Когда уехал последний из них, свекровь медленно подошла ко мне. Впервые за пять лет она смотрела на меня не сверху вниз, а как-то растерянно.
– Оксана… дочка… может, чаю? — тихо, почти заикаясь, спросила она.
Я посмотрела на нее, на мужа, который стоял рядом и не знал, куда девать руки. И спокойно ответила:
– Конечно, мама. Всем чаю.
В этот момент я поняла, что упреки в мой адрес в этом доме я больше никогда не услышу.