Глава 3. "Развод с чемпионом. (Не) семья"
АЛИНА
Утро начинается с тишины. Свет за окном еще бледный, размытый, не решается нарушить покой. Я открываю глаза первая — так всегда. Дамир спит, его дыхание ровное, тяжелое, лицо прижато к подушке, рука раскинута через мою талию.
Я не слышала, когда он вернулся.
Аккуратно приподнимаю его ладонь, теплую, чуть шершавую от мозолей, и скольжу с кровати босиком. Пол холодный, но приятный.
Никуля...
Заглядываю в детскую — мое маленькое солнышко спит, свернувшись калачиком, ресницы трепещут во сне. Щека прижата к плюшевому зайцу, подаренному Яной.
На кухне включаю мягкий свет. Кофе зашипел в турке, овсянка закипает на медленном огне, молоко пенится в кастрюльке. Привычный ритуал. Но мысли…
Мысли только о нем. Вчера я снова не дозвонилась, а он, как и всегда… Ой!
Неожиданное касание заставляет меня вздрогнуть.
Крепкие руки обвивают мою талию, твердые губы прижимаются к шее. Дыхание горячее и хриплое, с оттенком вчерашней усталости.
— Ты проснулся… — удивляюсь я, и голос дрожит — не от испуга, а от странной нежности.
Муж что-то бормочет, нечленораздельное, спросонья, но руки уже отодвигают кастрюлю, прижимают меня к столешнице.
— Дамир… — пытаюсь я протестовать, но это бесполезно. Улыбаюсь.
Не могу не отозваться, когда он касается меня. Когда его пальцы скользят под футболку.
Внутри поднимается настоящий шторм — море надежды, желания и трепетных чувств к нему.
— Никуля спит? — его вопрос тонет в моем вздохе, а губы находят мои прежде, чем я успеваю ответить. Терпкие. Пахнут терпкостью и крепким кофе, который муж, должно быть, выпил украдкой, пока я возилась у плиты.
Он целует жадно, а я отвечаю так же страстно, зубы слегка задевают его нижнюю губу, и он рычит — низко, глубоко, так, что дрожь пробегает по спине.
Дикое, неукротимое пламя полыхает между нами. Даже после тишины, одиночества и невысказанных обид.
Я тону в нем. В этом вкусе, в этом жаре, в этом безумии, которое только ему под силу во мне разжечь.
Потому что он — это он. Мой Дамир. Хотя бы в этот миг.
Его губы скользят по шее, кусают ключицу. Я вздрагиваю и тянусь к нему, цепляясь, как за спасательный круг в бушующем море. И пламя полыхает ярче, жарче, нестерпимее. Противостоять? Невозможно.
Я не хочу.
***
На кухне снова тихо. Не больнично‑пусто, а мягко, почти как раньше. Полоса утреннего света ползет по стене и касается кружек, блеска столовых приборов, деревянной разделочной доски. На спинке стула висит майка Дамира: пахнет им.
Он входит из душа босиком, тише обычного. Улыбается уголком губ, коротко.
Внутри меня звенит от переполняющей радости. Ника еще спит, и эта нежданная пауза кажется подарком.
— Ника никак не проснется.
— Нет, — качаю головой. — Дай ей десять минут, она выберет момент, чтобы объявить о себе. Садись.
Я кладу руку на стол так, чтобы кончики пальцев почти касались его кисти — почти, но не дотрагиваясь. От этого «почти» сердце вздрагивает.
— Ты так устал, что даже вещи не разобрал вчера, — говорю осторожно, чтобы не расплескать уют.
— Спарринг был злой, — вздыхает он. — И инвесторы приезжали. Куча всего. После я просто упал.
— Понятно, — встаю, подхожу к его спортивной сумке, оставленной у двери. — Давай я кину форму в стирку.
Расстегиваю молнию. Темный хлопок, бинты, бутылка воды. Пальцы скользят в боковой карман и цепляются за плотную бумагу. Билеты. Но почему так много?
Сразу несколько городов. Странно. Сердце бьется глухо‑глухо. Часто‑часто. Как будто в груди барабанщик проверяет звук.
Я возвращаюсь к столу, держа билеты двумя пальцами, чтобы он увидел.
— Так вроде же один только бой? — уточняю твердо.
Дамир поднимает глаза, моргает медленно, фокусируясь.
— Да. Нет… Еще два, промежуточных. Только решилось, буквально вчера, Алин. Я собирался рассказать…
— Но не успел.
Он откидывается на спинку, мои пальцы сжимаются в замок.
— Алин, это работа. Сроки горели. А я в игре. Ты же знаешь.
— Знаю, — криво улыбаюсь. Ложка звякает о край миски. — А если ты после одного из таких боев просто не встанешь на ноги?
— Алин. У меня все под контролем.
— Ты все решаешь за себя сам. Зачем тебе еще два непонятных боя?! Почему ты не можешь просто побыть с нами?
Он прищуривается, чуть поджимает губы — стирает резкую фразу, которую сносит еще в воздухе.
— Потому что сейчас вот так, — прибивает меня колкостью.
Рысь напряжения проходит по шее, кусается больно.
— Ты мне даже не перезвонил вчера.
— Я хотел. Серьезно. Думал чуть позже… а потом… — разводит руками, словно ищет, куда деть вину. — Провалился. Прости.
Тишина становится липкой и неприятной. Я медленно втягиваю воздух. Смотрю на него: темные круги под глазами, руки — сильные, но дрожат едва‑едва.
— Я не хочу быть уведомлением в конце дня, Дамир, — роняю чужим охрипшим голосом.
Его плечи опускаются, он вздыхает.
— Для меня это важно, ты понимаешь? — он всплескивает руками. — Ты хочешь, чтобы я сейчас все бросил?!
Ника вскрикивает в спальне, и этот звук чиркает спичкой, поджигая напряжение. Мы с Дамиром оба одновременно поднимаемся. Он делает полшага, будто хочет пройти, но останавливается, уступая. Я бегу к дочке, чувствуя, как дрожит дыхание.
И пока иду, спина горит от его взгляда. Уют кухни остается позади. Когда я вернусь, день снова треснет пополам: у него спарринг, у меня ребенок, а между — билеты, шуршащие, как тонкий лед над провалом.
Ника еще скулит в кроватке, я ее качаю, глажу, бормочу ей что-то нежно-нежно. Но внутри меня все кипит. Никуля пробуждается, обнимается и торопится выбрать платьице.
Когда я возвращаюсь в кухню, Дамир все еще стоит там, оперевшись о столешницу. Взгляд его направлен в пол. Я останавливаюсь напротив, подмечая:
— Ты всегда занят для меня. Но почему‑то не для всех остальных.
Он молчит, зажимая челюсть. Его грудь тяжело вздымается.
— Мне больно, Дамир. Понимаешь? Мы с Никой где‑то в конце твоего списка. После взвешиваний, боев, пресс‑конференций. После всего. Почему мы тебе не нужны? — заканчиваю почти шепотом.
— А ты вообще знаешь, как мне это все дается? — он почти взрывается. — Я впахиваю как проклятый, чтобы вы ни в чем не нуждались!
— Ты впахиваешь ради себя! А кому это надо, если тебя просто нет?! — почти кричу ему в ответ. — Ты пропустил оба ее дня рождения! ОБА, Дамир!
— У меня был бой! Тебе это известно!
— Да мне плевать уже, где ты был! Тебя не дождаться никогда! Даже по праздникам! И ты не перезвонил, не потому что тебе некогда. А потому что просто отмахнулся! Потому что тебе так легче! Потому что пообщаться с инвесторами у тебя всегда находится время!
Он сжимает кулаки. Скулы ходят, сейчас вот-вот взорвется.
— И знаешь что, Дамир? Когда‑нибудь ты снова не возьмешь трубку… — замолкаю. Делаю вдох и заканчиваю тихо, почти шепотом: — …но тогда уже будет поздно перезванивать.
Его взгляд дергается в сторону. Я вижу, как муж дышит — быстро, поверхностно.
Все, что я сейчас сказала, бьет по нему сильнее, чем любой удар в клетке. Он хочет возразить, но решает проглотить ответ. А потом просто разворачивается и уходит туда, где ему быть важнее.