Из воспоминаний подполковника Николая Николаевича Жеденова
7 декабря 1848 года я был наряжен на главную гауптвахту II-го отделения караулов Петропавловской крепости "за старшего". Будучи утомлен вчерашними танцами, до которых я большой охотник, не успев хорошенько отдохнуть, сидя в караульных больших креслах, во всей форме, каска на столе, спал я так крепко, что поленился обойти казематы, не проверив арестантов, поручив это старшему унтер-офицеру.
По смене караула, 8-го декабря, в полдень, я благополучно возвратился в офицерский флигель (здесь Гренадерского лейб-гвардии полка), оставался у себя в комнате на отдыхе, готовясь 9-го декабря ехать с поздравлением именинниц и потанцевать, но человек предполагает - Бог располагает.
В 8 часов пополудни старший писарь Севастлицкий прибегает ко мне в квартиру и быстро говорит: "Ваше благородие! Его превосходительство полковой командир требует вас немедля пожаловать по делам службы".
Являюсь к командиру полка, генералу Саллосу (Егор Иванович).
- Для чего вас требует начальник штаба? Не нашалили ли чего?
- Не сбежал ли арестант? - и объяснил причину моего предположения.
- Как можно быть таким неосторожным. От начальника штаба тотчас ко мне явиться, и передать, что было.
9 декабря, рано утром, напившись чаю, тщательно выбрившись, приказал кучеру Маркелу Давыдову приготовить сани к 7-ми часам утра, и в половине 8-го, перекрестясь, поехал, "по делам службы", в полной парадной форме, в гвардейский штаб, на квартиру начальника штаба, генерал-лейтенанта Витовтова (Павел Александрович).
Вхожу в кабинет. Генерал был в гвардейском саперном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, без эполет. Представляюсь.
- Вас требует к себе его сиятельство граф Орлов. Если что случится с вами, я вас прошу меня уведомить, хоть на клочке бумаги, о приключившемся с вами несчастье, и что могу, буду хлопотать о вас у его высочества (Михаил Павлович).
Отвешиваю его превосходительству глубочайший поклон.
- Вы знаете, где живет граф? Не дождавшись моего ответа, продолжает, - скажите, что присланы от меня. Граф живет у Красного моста. Поезжайте.
Еду к графу Орлову. В дверях передней встретил меня его камердинер; отойдя несколько в сторону, он осмотрел меня с изумлением, не двигаясь с места и не снимая с меня моей шинели. Я преспокойно сбросил с себя шинель на диван. Не успел снять калош, как показался начальник штаба корпуса жандармов, Леонтий Васильевич Дубельт, в обще-генеральской форме, в сюртуке с красным воротником. Быстро подойдя ко мне, спросил:
- Вы Жеденов, поручик лейб-гвардии Гренадерского полка?
- Точно так, ваше превосходительство.
- Побудьте здесь, - сказал он, а сам пошел во внутренние апартаменты графа.
Оставшись один, я окинул взором обширную столовую, и заметил у окна преклонных лет стоявшего старца. Между тем, камердинер-щеголь, в больших сапогах с кистями, во фраке, раза два, искоса поглядывая, прошелся мимо меня. Десяти минут не прошло, приходит генерал Дубельт и говорит:
- Графу пока не время, - приезжайте через час.
Я решился переждать час в Большой Коломне, у моих знакомых, Савинских. Ранний мой приезд (8 часов утра) потревожил стариков. Застал их в столовой за чаем.
- Что так рано, - спрашивают меня, - и куда во всей парадной форме?
- Меня потребовал граф Алексей Фёдорович Орлов.
Испуг показался на добрых лицах моих дорогих стариков.
- Не напроказничал ли чего?
- Нет; сам не знаю для чего. Я приехал просить вас, Александра Ивановна и Егор Михайлович, если через три дня не возвращусь, собрать все мое имущество и продать его. Матушку мою оповестите по почте, но только, ради Бога, сначала обратитесь предупредительным письмом к родному моему брату, Петру Николаевичу, чтобы не испугать больную слепую мать мою.
А сам при этом горько заплакал. Старики Савинские, любившие меня, как родного сына, погоревали со мною и благословили. Выпив стакан чаю, я немного согрелся. Настал час отъезда. Со слезами простился я со стариками.
Вторично приезжаю в дом графа. Граф потребовал к себе в кабинет. Генерал Дубельт был уже там, по левую сторону графа, сидевшего за письменным столом, в креслах, в сюртуке лейб-гвардии Конного полка, без эполет.
Совершив форменный его сиятельству поклон, я тут же застыл, вытянувшись в струнку, в ожидании приказаний. Также в кабинете присутствовал начальник тайной полиции, с двумя звездами, в мундирном фраке (де Санглен).
Вопросы были деликатные. Вдруг граф указал вправо от себя.
- Не знакомы ли вы с этим господином?
- Не имею чести быть знакомым.
- Взгляните хорошенько.
Вглядываюсь и вижу, что этот господин был на вечере 4-го декабря в доме Петра Степановича Износкова, моего троюродного брата; его жена Варвара Андреевна была именинница; танцевали, и я, как распорядитель танцев, приглашал кавалеров, в том числе и сего господина, принять участие в танцах; других разговоров с ним не было. Вот мое с сим господином знакомство, ваше сиятельство.
На что неизвестный мне этот доносчик-клеветник возразил:
- Помилуйте, да мы с вами в пассаже, в кондитерской, нередко виделись, весело проводили время; да не один раз, а несколько. Мы с вами давно знакомы. Наглостью клеветника он уверял за подлинно, что фамилия моя не Жеденов, а Всесвятский, с которым он, клеветник, разъезжал по кондитерским.
На это, со всей откровенностью, я ответил графу: "Фамилия моя не Всесвятский, а Жеденов. Под чужим именем никогда и никуда не разъезжал. Состояния у меня такого нет, чтобы посещать кондитерские, имея всего жалованья триста, да из дому триста, что составляешь 600 рублей, которые не ахти какое богатство, да и времени нет проводить в праздности свободное время от службы, что кроме службы я имею хороший круг знакомых, где люблю на вечерах танцевать, соединять приятное с полезным, нисколько не обременяя кармана, которого едва доставало на самую скромную мою жизнь.
В карты не играю, словом, - взводимое на меня неизвестным мне господином обвинение есть сущая клевета. С этим господином я никогда не был знаком, встретить же его раз в доме общего знакомого не значит быть с ним знакомым. Ваше сиятельство! Я желал бы знать вину мою и в чем меня обвиняют?".
О фамилии клеветника и начальника тайной полиции Де-Санглена (?) я не интересовался, - Бог с ними! Мне было не до того. В эту минуту любопытство было неуместно.
Граф ответил, обращаясь к Дубельту, - Допросите его. Возьмите (указывая на меня) с собою и предложите вопросные пункты.
Я молча поклонился, молча вышел в переднюю, молча надел шинель; молча сел с генералом Дубельтом в казенную карету и молча доехал к подъезду III-го отделения собственной его императорского величества канцелярии.
В прихожей III-го отделения сняли с меня шинель весьма вежливо, и повели раба Божьего в канцелярию. Поместился я в одной из многих комнат и стал ждать своей участи.
Генерал Дубельт потребовал меня к себе, допрашивал меня о знакомстве с лицами, упоминаемыми в показанном мне реестре, на особом листе, где были фамилии мне незнакомые и в первый раз слышанные. Я отвечал отрицательно и повторил то, что было мной сказано графу Орлову. Обнаружила обман клеветника очная ставка. Генерал Дубельт закатил ему пощечину.
Затем генерал обратился к чиновнику: - Михаил Максимович (Попов) возьмите Жеденова и предложите вопросы.
Михаил Максимович пригласил меня в своему столу в общей канцелярии. Предложил стул, предъявил тетрадь большого формата с вопросными пунктами, довольно крупно и ясно написанными.
На письменные вопросы ответы были письменные. Я все пункты изложил так, как отвечал графу Орлову. Но последнему пункту, когда я его прочел, я ужаснулся; руки у меня опустились, перо выпало, слезы полились градом. Быстро вскочил, мысленно обратился к образу св. Николая Чудотворца: "помоги св. угодник, заступись, не дай погибнуть!".
- Что с вами? - спросил Михаил Максимович.
- Боже! В чем меня обвиняют?! Воспитанный в страхе Божием, мог ли я когда-нибудь посягать мыслями на священнейшую и Богом помазанную главу государя императора? Как могу я считаться злодеем и членом общества безумных и отъявленных негодяев?!
Тревожное состояние моей души, невинность моего возгласа, ясно показало Михаилу Максимовичу, что на меня взведена страшная клевета и что я чужд всего того, что относилось до высочайшей священной особы государя императора (Николай Павлович).
Ответы мои были кратки, ясны. Когда написал допросные пункты, показал д. ст. сов. Михаилу Максимовичу Попову, который передал их тотчас генералу Дубельту, который вошел в канцелярию. Я, прислонясь к одному из оконных простенков, ждал своей участи. Дубельт подойдя ко мне, мягко сказал:
- Дело еще не кончено. Нам должно навести все справки, и когда вы окажетесь чисты, непогрешимы, тогда вас освободят. Ждать вам долго, потрудитесь пойти в особо назначенную комнату, и там ожидайте конца.
И вот я под арестом! Где же? В доме III-го отделения! Было 4 часа пополудни.
Скрепя сердце, пошел я вслед за генералом Дубельтом; проходя канцелярию, вижу служащего, моего знакомого, бывшего инженера путей сообщений Ивана Ивановича Клица, в чине гражданского коллежского асессора; кланяюсь, как хорошему знакомому, тот меня не узнает и отворачивается
Прохожу швейцарскую, мимоходом прошу одного из служителей приказать моему кучеру ехать домой, в Петровские казармы. Поднимаюсь на 12 ступенек выше, возле которых в коридор, освещённый лампою, налево дверь, возле которой, строгий жандармский часовой. Часовой был с обнаженной саблей. Отворив дверь, генерал Дубельт сказал: - Вот ваша комната.
Вошел и осмотрелся. Форменная гостиная, меблированная изящно, есть рояль. В углу простенькая кровать, с чистым, белым халатом. Шпагу, мундир я снял; каску с султаном бережно положил на стол и облекся в приготовленный мне костюм. Только успел надеть халат, является чиновник-смотритель секретных арестантов. Молча поставил необходимую принадлежность и тихо удалился, захватив с собой мою шпагу и каску. Посмотрел ему вслед.
Снова в одиночестве. Грустно, тяжело на душе, взгрустнулось сильно. В 7 часов пополудни отворяются двери, является жандарм, унтер-офицер с обедом в судках, с рюмкой сладкой водки. Водку выпил, обедал плохо; на все мои вопросы получил от унтер-офицера молчок. Более его не спрашивал.
Скоро унтер-офицер явился снова: - Леонтий Васильевич приказал вас спросить: не прикажете ли сигар, книг, журналов?
- Поблагодари его превосходительство; потрудись доложить, что от сигар, книг не отказываюсь, и для питья прошу красного Медоку с водой.
Унтер-офицер удалился. В Михайловском инженерном замке пробили вечернюю зорю. Я прочел "Отче наш". Унтер-офицер принес пачку сигар Геллера, две книги "Отечественных Записок"; на окно поставил графин воды и, откупорив бутылку Медоку, тотчас молча удалился.
На душе камень. Выпил стакан воды с красным вином, хотел было закурить, - желания нет! Хожу бессмысленно, сную из угла в угол тихими шагами; на дворе темно, шаги часового все слышнее, громче. Подхожу к дверям, стараюсь отворить, заперто, стучусь, кричу: "Отопри!".
- Не приказано, - отвечает за дверью часовой.
- Мне нужно, очень нужно, пошли за смотрителем.
Смотритель является, объясняю причину моего требования (нужно на кресло, за ширмою). Открывал шествие сам смотритель секретных узников, за мной, в халате, шел часовой с обнаженной саблей. Обратно шел с такой же торжественной церемонией, молча. Дверь снова закрылась, замок громко щелкнул и я взаперти - снова!
Чего я только не передумал, чего только не перебрал мыслями! Была бы какая вина, так и быть; а тут, - без всякой вины виноват - за что? Сам не знаю. Господь не допустит невинному страдать. Снова отворилась дверь. Вошел генерал Дубельт: "Не желаете ли написать домой, а также приготовьте записку в полк, прислать вам сюртук, белье, - пошлю в казармы с жандармом".
Стало быть, арест мой надолго!
Написал на клочке бумаги записку товарищу Мише Трамбецкому, незапечатанную, прошу его прислать мне сюртук, брюки, белье. В полночь привезли по записке моей что требовалось. Время наступило ко сну. Помолившись с усердием, погасил свечу. Долго не мог заснуть. Дум никаких, очнуться от мысли не могу, за что держат взаперти, - под арестом?
Так провел я первый день моего незаслуженного ареста.
Не могу здесь умолчать, что "посылка за бельём и платьем" жандарма в Петровские казармы произвела на трусливого генерала Саллоса (грека) страх.
В то же время, в полночь, приехал дежурный штаб-офицер, полковник Николай Петрович Синельников, в казармы, в офицерский флигель, переполошил сожителя моего по квартире, моего однополчанина, прапорщика Коноплянского, так как квартира полагалась двоим, по казарменным заведенным порядкам, за исключением ротного командира, которому назначалась одному.
Все вещи, мне принадлежавшие: шкатулка за четырьмя печатями, и все бумаги, в том числе записки мои, письма и даже чистую почтовую бумагу, взятые из под тюфяка, - другого места у меня не было, куда можно было положить, арестовали; полковник Синельников привез все это в канцелярию III-го отделения.