Я выбрала базу отдыха не потому, что люблю хвою и деревянные домики, а потому что больше никуда не оставалось билетов. Всё, что ближе к морю, было уже занято, а в глубине Краснодарского края — вот такие домики, с верандой, с качелями и запахом уличного мангала. В принципе, уютно. Если бы не одно «но».
На третий день моего пребывания база стала зоной боевых действий. Появилась группа подростков. Пятеро. Все — максимум по 15 лет. Они носились по территории, как угорелые: с криками, хлопками, битами из настольного тенниса и беспощадной колонкой, из которой ревел какой-то «трэп» — так, кажется, называется музыка, от которой у меня пульс срывался с ритма.
Я сидела на веранде и пыталась читать. Попытка номер четыре. С утра они уже играли в догонялки между домиками, один мальчишка умудрился врезаться в мангал, а другой — наступить на чей-то пляжный коврик.
В какой-то момент я не выдержала.
Один из них подбежал прямо к моему крыльцу, перепрыгнул через ступеньки, и я выдохнула:
— Хватит скакать, тут вообще-то люди отдыхают!
Он замер. Посмотрел на меня.
— А мы чё? Мы просто бегаем.
— Бегайте в другом месте. Вы мешаете. У вас колонка орёт, вы кричите, бьётесь обо всё.
— Ну сорян, — буркнул он и отбежал.
Через пару минут к моей веранде подошла женщина.
В халате. С расческой в руке. С лицом «сейчас будет воспитательная беседа, но не с моими детьми».
— Доброе утро, — сказала она, не глядя в глаза. — Это вы на детей наехали?
— Я сделала замечание, да. Они орут, скачут, мешают всем.
— Это же дети.
— Это территория отдыха. Не школа.
— Они никого не трогают.
— Простите, но бегать по лестницам, врезаться в мангал и включать музыку на всю базу — это трогать. И как бы… у меня тоже отпуск.
Женщина замолчала. Потом сказала:
— Сейчас все такие нервные. Слово сказать нельзя — сразу скандал.
— А вы не слово сказали, — вмешалась соседка из домика справа, женщина лет пятидесяти. — Ваши дети с утра как обезьяны в зоопарке. Я лично вчера видела, как один пнул кошку. Случайно или нет — уже вопрос.
— Это всё с телефонов, — вздохнула вторая соседка. — У них мозг вскипает, и потом вот это — в колонках.
— Ну извините, что мы живём! — закричал вдруг один из мальчиков, вынырнувший из-за кустов. — Что, только вы имеете право отдыхать? А мы — не люди?
Наступила пауза.
— Ты — человек, — сказала я. — Но человек — это ещё и уважение к другим. А не только права.
Женщина, мать, стояла красная. Потом вздохнула.
— Ладно. Я поговорю с ними.
— Спасибо, — сказала я. — Не ругайте. Просто объясните.
Она кивнула. Ушла.
На следующий день было тише. Почти тихо. Колонку включали, но на минималке. И бегали — за территорией базы, на траве. Иногда даже с мячом. Без визга. Без прыжков через веранды.
А один из мальчишек — тот самый, с «сорян» — подошёл ко мне ближе к вечеру.
— Вы не обижайтесь. Мы просто… тут скучно.
— Я понимаю.
— У вас книга интересная?
— Очень. Хочешь попробовать?
Он пожал плечами.
— Можно. А вы… не злая.
Я улыбнулась.
— А ты — не совсем невыносимый.
Он сел на край ступеньки. Взял книгу.
— Это что?
— Ремарк. Не трэп. Но цепляет.
Он пролистал.
— Там есть погони?
— Там есть чувства.
— Хм… ну… попробую.
Пока он читал, я смотрела на солнце, на листву, на тень, которая ложилась на песчаную дорожку.
Иногда просто нужно договориться. Или хотя бы — попытаться.