Все началось с бессонницы. Той самой, липкой и серой, что приходит не от стресса или выпитого на ночь кофе, а от какой-то глубинной, невысказанной тоски. В три часа ночи, когда мир за окном тонет в натриевом свете фонарей, а собственная квартира кажется чужой и гулкой, интернет — единственное убежище. Бесконечная прокрутка новостей, дурацкие видео, чужие, отфильтрованные до блеска жизни.
В одну из таких ночей я наткнулся на него. Форум с незамысловатым названием «Поиск. СССР. Детские дома». Устаревший дизайн из начала двухтысячных, выцветшие синие ссылки и рубленый шрифт. Люди искали братьев, сестер, друзей детства, разбросанных по огромной, канувшей в Лету стране. Истории были одна другой печальнее. Обрывки воспоминаний, имена, названия городов. Я читал их без особого интереса, просто убивая время, пока не зацепился за одну ветку.
Её создала женщина под ником «Катерина_79». Тема гласила: «Ищу кого-нибудь из приюта «Святая Иустина», Моховой Лог, ~1985-1990».
Сердце пропустило удар. Не потому, что я узнал название. Наоборот, я никогда его не слышал. Но было в нем что-то… знакомое до дрожи. Как забытое слово, вертящееся на языке.
Первое сообщение было коротким: «Всем привет. Пытаюсь найти хоть кого-то, кто был в приюте «Святая Иустина» в поселке Моховой Лог, примерно с 1985 по 1990 год. Мне было бы важно поговорить, сравнить воспоминания. Особенно про Тихую Комнату и про Кормилицу. Отзовитесь, если вы там были».
Тихая Комната. Два слова, от которых по моим рукам, в теплой, сонной квартире, побежали ледяные мурашки. Я не знал, что это. Но мой разум, услужливый и предательский, тут же нарисовал образ: темное, узкое помещение, пахнущее сырой землей и чем-то кислым, как скисшее молоко. И тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелая, давящая, живая тишина.
Я тряхнул головой. Бред. Мне сорок два года, меня зовут Алексей Воронов, я работаю финансовым аналитиком в солидной фирме. У меня есть ипотека, машина в кредит и три бывших жены. Я вырос в обычной московской двушке с мамой и отчимом. Я никогда не был ни в каких приютах.
Но пальцы, будто сами по себе, уже стучали по клавиатуре. В ответе я спросил, что это за Тихая Комната и кто такая Кормилица. Ответ пришел почти мгновенно.
«Алексей, вы… вы помните? Кормилица. Она приходила по вечерам. Всегда в одном и том же. Темный платок, закрывающий лицо, только глаза видно. И она никогда не говорила. Просто ставила на тумбочку железную кружку с чем-то теплым и… серым. Помните этот вкус? Немного сладкий, немного солоноватый, как слезы».
Железная кружка. Серая, безвкусная жижа. Я почувствовал ее фантомный вкус на языке и к горлу подкатила тошнота. Мое воспоминание было кристально четким: маленькая рука сжимает холодный металл, тусклый свет из коридора, огромная, молчаливая тень в дверном проеме. Мои руки задрожали.
«Я помню, — напечатал я. — А Тихая Комната… туда отправляли за провинности?»
«Да. Но не только. Иногда просто так. Если ты был слишком шумным. Или слишком тихим. Помните, как скрипела ее дверь? Как будто кость ломают. И там, внутри… там не было ничего. Только голые стены и пол. И нельзя было спать. Если засыпал, приходил… он. Вы помните его? Тот, кто царапал стену».
Царапал стену. Длинный, скребущий звук, от которого волосы вставали дыбом. Звук, который я иногда слышал в своих кошмарах, но всегда списывал на расшатанные нервы.
В ту ночь я больше не спал. Мы переписывались с Катериной до самого утра. Она оказалась художницей из Питера, одинокой, как и я. Мы обменивались обрывками, деталями, осколками чужого, не нашего детства. И чем больше мы говорили, тем страшнее становилось. Наши «воспоминания» совпадали до мельчайших, абсурдных подробностей: деревянные кровати с вырезанными на спинках птицами, похожими на ворон с человеческими глазами; ободранный конь-качалка в игровой, который скрипел по ночам сам по себе; безсловесная, тоскливая колыбельная, от которой хотелось плакать. И главное — общая, зияющая дыра в памяти. Мы оба «помнили» приют, но не помнили, как туда попали и как оттуда вышли.
Через пару дней к нашему диалогу присоединился третий. Мужчина по имени Олег. Бывший военный, резкий, недоверчивый. Он наткнулся на форум так же случайно. И он тоже «помнил». Помнил серую кашу Кормилицы, скрип коня-качалки, скрежет в Тихой Комнате. Он добавил новую деталь — двор, обнесенный забором с колючей проволокой, и старый, высохший дуб посредине.
Нас было трое. Трое взрослых людей с общими, имплантированными воспоминаниями о месте, которого, как мы скоро выяснили, не существовало. Олег, с его армейской прямотой, первым делом начал «пробивать» информацию. Через неделю он вынес вердикт, сухой и безапелляционный, как выстрел.
«Итак, команда. Докладываю. Поселок городского типа Моховой Лог в Тверской области действительно существует. Точнее, существовал. Сейчас — полузаброшенная деревня. Никакого приюта, детского дома или интерната под названием «Святая Иустина» в этом поселке и его окрестностях никогда не было. Ни в одном архиве, ни в одной базе данных. Пусто. Нет такого места. Никогда не было».
Я смотрел на его сообщение, и мир поплыл у меня перед глазами. Одно дело — иметь странные сны. Другое — разделить их с двумя незнакомыми людьми. И совсем третье — получить доказательство, что место из этих снов — плод коллективного воображения.
Катерина отреагировала истерикой. Олег, наоборот, стал еще более собранным и злым.
«Это какая-то херня, — написал он в нашем уже закрытом чате. — Так не бывает. Либо это была какая-то сверхсекретная правительственная программа, какой-нибудь «объект», который потом стерли со всех карт. Либо… либо я даже не знаю что. Но я намерен выяснить. В следующие выходные я еду в Моховой Лог. Кто со мной?»
Я смотрел на мигающий курсор. Вся моя выстроенная, стабильная жизнь трещала по швам. Внутри меня жил маленький, напуганный мальчик, который боялся Тихой Комнаты. И я понял, что не смогу жить дальше, пока не посмотрю этому мальчику в глаза.
«Я с тобой», — напечатал я. Катерина, после недолгих уговоров, тоже согласилась. Мы договорились встретиться в пятницу. Три человека, объединенные общей химерой, поехали искать место, которого нет. Мы еще не знали, что на самом деле едем домой.
Вживую Олег оказался именно таким, каким я его представлял: поджарый, коротко стриженный, с цепким, колючим взглядом. Катерина, наоборот, была похожа на испуганную птицу — худая, бледная, с огромными, полными тревоги глазами. Мы ехали в машине Олега. Чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем гуще становился туман и тем сильнее росло мое внутреннее напряжение. Оно было похоже на низкочастотный гул, который сначала едва различим, а потом заполняет собой все.
«Ну, рассказывайте, — нарушил молчание Олег. — У кого что нового? «Они» не приходили?»
Он имел в виду сны. В последние дни они стали ярче. Мне снова снилась Тихая Комната. Катерине — конь-качалка, на котором сидела Кормилица и манила ее пальцем.
«Это какая-то психологическая атака, — хмыкнул Олег. — Источник знает, что мы едем. Он нас «прогревает». Готовит к встрече».
К вечеру мы добрались до райцентра и остановились в единственной гостинице — «Рассвет». Портье, сонная женщина неопределенного возраста, на наш вопрос о Моховом Логе удивилась: «А чего вы там забыли, милые? Там же глушь, дорог почти нет. Медведи ходят. Только старики доживают».
Утром мы двинулись дальше. Дорога превратилась в разбитую грунтовку, петляющую сквозь дремучий, сырой лес. Наконец мы увидели покосившийся указатель: «Моховой Лог». Деревня оказалась еще более убогой, чем мы представляли. Несколько вросших в землю домов, большинство с заколоченными окнами. Тишина здесь была звенящей. Мы остановились у единственного дома, из трубы которого вился дымок.
Внутри, у большой русской печи, сидела крошечная, сморщенная старуха в темном платке.
«Чего надо?» — спросила она недружелюбно.
«Здравствуйте, бабушка, — как можно мягче начал Олег. — Мы ищем одно место. Приют здесь был раньше, «Святая Иустина».
Старуха вдруг замерла. Ее глаза расширились от ужаса. Она быстро-быстро закрестилась.
«Свят, свят, свят. Уходите отсюда, детушки. Уходите, пока целы. Нет тут никакого приюта. И не было никогда».
«Но мы там… жили», — подала голос Катерина.
«Жили? — прошептала старуха. — Так вы… оттуда? Господи, помилуй и сохрани… Не ходите туда. Это место гиблое. Проклятое. Оно не отпускает. Оно зовет, зовет, а потом забирает. Уходите, пока не поздно!»
«Куда «туда»?» — надавил Олег.
«За ручьем, на холме, — выдохнула старуха. — Где старый дуб стоит. Только там пусто. Пусто там давно… Но оно ждет. Оно всегда ждет».
Мы пошли в указанном направлении. Перебрались через заросший тиной ручей и поднялись на пологий холм. И посреди поляны, на самой вершине, стоял он. Дуб. Огромный, мертвый, раскинувший черные, обугленные ветви, как пальцы прокаженного. Он был точной копией дуба из наших снов. Мы на месте.
Вокруг дуба не было ничего. Просто поле, заросшее бурьяном. Ни фундамента, ни развалин. Но я знал, что место не было пустым. Я чувствовал его. Оно дышало. Оно смотрело на нас. Из травы, прямо у моих ног, торчал обломок старой доски с вырезанными буквами: «…ихий Миша…». Тихий Миша. Мальчик, который однажды просто исчез из своей кровати.
Катерина ахнула и указала на дуб: «Смотрите». На одной из нижних ветвей висели качели. Они медленно, со скрипом, раскачивались. Но ветра не было. Вокруг стоял абсолютный, мертвый штиль.
В этот момент я услышал ее. Ту самую колыбельную. Она родилась прямо у меня в голове, тихая, настойчивая, сводящая с ума. Мы переглянулись.
И в этот момент мир дрогнул. Воздух на поляне загустел. Перед нашими глазами, медленно, словно проявляясь на фотобумаге, из ничего начало проступать здание. Двухэтажное, серое, с темными провалами окон. С высокой остроконечной крышей. Приют Святой Иустины. Он не был руинами. Он был таким, каким мы его помнили. И дверь его, со скрипом, похожим на хруст ломаемой кости, начала медленно открываться, приглашая нас войти.
Страх — странная штука. Он может парализовать, а может толкнуть на безрассудство. Моей первой мыслью было — бежать. Но ноги словно вросли в землю.
«Коллективная галлюцинация», — проговорил Олег, но в его руке уже был тяжелый тактический фонарь.
«Идем, — сказал он, сделав первый шаг. — Держаться вместе. Ничего не трогать. И главное — ничему не верить».
Мы вошли внутрь. Холл. Точно такой, как в воспоминаниях. Высокие потолки, потрескавшаяся плитка на полу, стены тошнотворного казенно-зеленого цвета. И тишина. Та самая, давящая, живая тишина. Слева — дверь в игровую. Справа — длинный коридор. Мы заглянули в игровую. Комната была пуста, если не считать пыли, паутины и него. В центре стоял деревянный конь-качалка с ободранной гривой и безумным оскалом.
Это место было соткано из наших общих страхов. Я видел, как по коридору пробегает тень маленького мальчика. Слышал тихий плач из-за закрытой двери. Мы медленно двинулись по коридору направо, мимо спален. В конце была последняя дверь. Без номера. Обитая ржавым железом. Дверь в Тихую Комнату.
Именно в этот момент наверху, на втором этаже, раздался скрип половицы. Тяжелые, размеренные шаги направлялись к лестнице.
«Кормилица», — выдохнул я.
Олег направил луч фонаря наверх. В тусклом свете мы увидели ее. Высокая, грузная фигура в темной одежде. Лицо скрыто в тени платка. Она стояла на верхней площадке и просто смотрела на нас. Медленно она подняла руку. Костлявый палец указал на дверь Тихой Комнаты. А потом — на меня.
«Миша!» — вдруг закричала Катерина, глядя куда-то за мою спину.
Я обернулся. У входа стоял мальчик лет семи, в коротких штанишках и рваной рубашке. Тихий Миша.
«Не ходите, — прошептал он. — Она вас съест. Как съела меня».
Фигура на лестнице издала горловой, рычащий звук. Мальчик вздрогнул, его фигурка замерцала и растворилась в воздухе. В тот же миг входная дверь за нашими спинами с оглушительным грохотом захлопнулась. Тьма сгустилась. Фигура на лестнице начала медленно спускаться.
«Назад! В игровую!» — скомандовал Олег.
Мы метнулись в игровую, подперев дверь стулом. Снаружи раздались тяжелые, шаркающие шаги. В комнате, в центре, стоял конь-качалка. На его спине сидел Тихий Миша, вполне материальный. Он раскачивался. Скрип-скрип.
«Я не призрак, — сказал он, остановившись. — Я — воспоминание. Как и все здесь. Этот дом… он построен из воспоминаний. Из страха. Он голодный. Он питается детьми. Не их плотью. Их историями. Он забирает детей из реального мира, тех, о ком никто не вспомнит. И держит здесь, пока не «съест» до конца. Пока ребенок не станет просто еще одной тенью. Кормилица — это и есть дом. А мы были ее едой».
За дверью начали скрестись. Тот самый звук, от которого стыла кровь.
«Почему мы тогда в реальном мире?» — спросил я.
«Вас не доели, — ответил мальчик. — Что-то случилось. Приют ослаб. И вы смогли уйти. Но он оставил в вас свои «закладки». Воспоминания. Чтобы однажды, когда он снова проголодается, позвать вас обратно. Чтобы доесть. Я… я не дал ему себя съесть. Я спрятался. В самом сильном воспоминании. В самом большом страхе. Я спрятался в нем». Он указал на коня-качалку. «Но сейчас вы пришли. Вы принесли с собой столько страха. Вы накормили его. И он проснулся».
Дверь с треском распахнулась. На пороге стояла она. Кормилица. Под темным платком не было лица. Там была клубящаяся, живая тьма, в которой горели два красных уголька. Ее руки заканчивались черными когтями.
«Бегите, — прошептал Миша. — Теперь ваша очередь прятаться». Его фигурка растворилась в скрипучем дереве.
Тварь двигалась неестественно медленно. «У нее есть физическое тело!» — рыкнул Олег и бросился вперед, целясь тяжелым фонарем прямо в тьму под платком. Раздался глухой удар. Тварь даже не пошатнулась. Она схватила Олега за запястье. Хруст. Крик. Она отшвырнула его в угол.
Два красных уголька впились в меня. Я оцепенел.
«Прячься!» — раздался в моей голове голос Миши. «Прячься в самом сильном воспоминании!»
Тихая Комната. Я закрыл глаза и заставил себя вспомнить все: холодный пол, запах плесени, абсолютную темноту. Когда я открыл глаза, все исчезло. Я стоял в полной темноте. В Тихой Комнате. Я сам залез в ловушку.
«Ты не в ловушке, — снова прозвучал голос Миши. — Ты внутри воспоминания. Ты можешь его изменить. Вспомни по-другому».
Я услышал скрежет когтей по стене. Он приближался. «Я не боюсь», — подумал я. «В этом воспоминании… я не один». Я представил Катерину рядом, потом Олега за спиной. Тьма передо мной сгустилась, обретая форму высокой, тонкой твари. «Ты один», — прошелестел ее безгубый рот.
«Нет, — сказал я вслух. — Теперь нет. Убирайся. Это мое воспоминание».
Тварь зашипела и начала таять, растворяясь в темноте. Скрежет прекратился. Одна из стен комнаты пошла трещинами и рассыпалась. Я шагнул через обломки и оказался в коридоре второго этажа. Приют выглядел иначе — более ветхим, старым. Я его ослабил.
В конце коридора на полу лежала Катерина, рядом сидел раненый Олег. «Что ты сделал?» — прохрипел он.
«Я… изменил правила игры», — ответил я.
Посреди коридора появился Миша. «Получилось, — сказал он. — Вы ранили его. Когда вы перестаете бояться, оно слабеет. Но оно не умерло. Оно затаилось. В самом сердце Приюта. В ее комнате. На чердаке. Там она хранит то, что от вас осталось. Ваши настоящие истории. Ваши украденные жизни. Если вы их не вернете, вы никогда отсюда не выйдете».
Мы вчетвером — трое взрослых и один призрак-воспоминание — двинулись к чердачной лестнице. Приют молчал. Он затаился. Но теперь я чувствовал его страх. Дом боялся нас.
Чердак был огромен, завален хламом. Вдоль стен на полках стояли сотни стеклянных банок. В каждой, в мутной желтоватой жидкости, плавал какой-то предмет: детская туфелька, сломанная кукла, рисунок, игрушечный солдатик.
«Это то, что она забирает, — ответил Миша. — Самое дорогое. Первое воспоминание. Мамину улыбку. Она запечатывает их здесь. А когда банка заполнена, история ребенка заканчивается».
Мой взгляд упал на банку в углу. Внутри плавал маленький бумажный кораблик. И я вспомнил. Мне пять лет. Я сижу на берегу ручья с отцом. Не с отчимом, а с настоящим отцом. У него добрые глаза и теплые руки. Он учит меня складывать кораблик. Я смеюсь. Это самое счастливое воспоминание, о котором я не подозревал.
Катя нашла свою банку — в ней была алая шелковая лента из ее косички, которую вплетала мама. Олег молча смотрел на свою — там был деревянный пистолет, подарок деда. У нас была жизнь. Были семьи. Приют украл их, а взамен вложил свою фальшивую, полную ужаса историю.
В центре чердака, в огромном гнезде из тряпок, волос и костей, свернувшись клубком, спала она. Кормилица. Похожая на гигантского, уродливого эмбриона. Это было сердце Приюта.
«Если вы ее убьете, Приют рухнет и похоронит вас, — сказал Миша. — Вы должны отдать ей то, чего у нее никогда не было. Вы должны подарить ей воспоминание. Светлое. Чтобы она «наелась» и уснула. Навсегда».
Мы встали в круг и взялись за руки.
«Я начну, — прошептал я, закрывая глаза. — Я помню… как она пела нам колыбельную. Но… она была красивой. И под нее было так спокойно засыпать».
«Я помню… — подхватила Катерина, — …как она приносила нам теплое молоко с медом. И ее глаза под платком… они улыбались».
«Я помню, — с усилием проговорил Олег, — как она защитила меня от хулиганов во дворе. И погладила по голове».
Мы стояли и создавали ее. Новую Кормилицу. Добрую, заботливую. Мы дарили ей любовь. Тварь в гнезде зашевелилась. Она села и смотрела на нас, и в ее глазах-угольках больше не было голода. Там было удивление. Умиротворение. Миша подплыл к ней. «Пора», — прошептал он и прикоснулся к ее серой коже. Его фигурка начала таять, вливаясь в тело монстра. Он жертвовал собой, чтобы завершить ритуал.
Тело твари начало сглаживаться. Она медленно сворачивалась обратно в клубок. Вокруг нас что-то изменилось. Банки на полках начали светиться и лопаться с тихим, мелодичным звоном. Из каждой вылетал светящийся шарик и устремлялся к одному из нас.
Я почувствовал, как в меня вливается тепло. Моя жизнь, настоящая, возвращалась ко мне. А воспоминания о Приюте тускнели, стирались. Здание задрожало.
«Пора! Уходим!» — крикнул Олег.
Мы бросились к люку. Спускаясь, я обернулся. На чердаке, в центре гнезда, лежал гладкий, черный камень, похожий на огромное яйцо. Он слабо пульсировал тихим светом. Кормилица и Миша уснули.
Мы выбежали из Приюта на холм. Здание за нашими спинами замерцало и растворилось в воздухе. На поляне, как и прежде, стоял только старый, мертвый дуб.
Мы вернулись в Москву другими людьми. Мы больше не были связаны общим кошмаром. Мы были связаны общим спасением. Наши настоящие воспоминания вернулись не полностью, а словно старые, засвеченные фотографии. Я вспомнил отца — он погиб, когда мне было шесть. Мама, не в силах справиться с горем, отдала меня на время в какой-то ведомственный санаторий. Видимо, оттуда Приют и выдергивал детей — из временных убежищ, где их не хватятся сразу.
Приют Святой Иустины был паразитом, существующим на границе миров. Мы были теми, кому удалось сбежать, но он оставил в нас свой крючок.
Мы больше не общались каждый день. Ужас, который нас объединял, ушел. Но раз в год, в тот самый день, мы встречаемся. Просто сидим в кафе и молчим. Нам не нужны слова.
Я нашел старые фотографии. На одной из них я с отцом у ручья. Я смотрю на нее, и на душе у меня спокойно. Призраки прошлого больше меня не тревожат.
Иногда по ночам мне снится холм. На нем стоит старый дуб, а под ним, на траве, сидит маленький светловолосый мальчик и запускает в небо бумажного змея. Он улыбается. Он свободен.
Я знаю, что Приют все еще там, спит в своем черном каменном яйце, убаюканный подаренным ему сном. Он больше не голоден. Мы накормили его светом. И я верю, что пока в мире есть хоть капля любви и прощения, он никогда не проснется. А если и проснется, то мы будем готовы. Ведь теперь мы знаем главное правило игры: даже у самого страшного монстра можно выиграть, если не прятаться от него в темноте, а просто зажечь внутри себя свет.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика