Итак, мы привлекли внимание, нас заметили. Но быть замеченным — это как получить визу. Это еще не сама поездка, а только разрешение на нее. Чтобы двигаться дальше, нужно было перестать говорить на языке эмоций и плакатов и заговорить на единственном языке, который понимают в высоких кабинетах, — на языке цифр.
Как всякий хороший маркетолог, я знала: чтобы продать сложный продукт (а «решение нашей проблемы» — это был очень сложный продукт), нужно исследование рынка. Я превратила нашу партизанскую сеть, построенную по принципу «Орифлейма», в крупнейшее в стране социологическое агентство, работающее на чистом энтузиазме и праведном гневе.
По чатам полетели не призывы на митинг, а ссылки на гугл-анкеты. Мы собирали всё: регион, название объекта, количество пострадавших семей, даты остановки строительства, длительность просрочки, наличие уголовных дел, коррупционной составляющей. Мы стали переписчиками всероссийской беды.
Из этого хаоса данных я стала выплавлять чистое золото — аналитику. Массивные таблицы. Диаграммы, на которых кривая роста наших проблем устремлялась вверх похлеще любого биткоина. Это был наш Экскалибур, выкованный в недрах Excel. С этим оружием мы и пошли на новый штурм Минстроя.
И тут я должна поделиться с вами одной грубой, но очень точной аналогией. Представьте большую корпорацию. Наверху сидит гендиректор. Он видит красивые отчеты, рост прибыли, все прекрасно. А вы — начальник отдела канализации. И у вас в подвале прорвало трубу. Вы же не побежите к гендиректору с криком: «Шеф, все пропало!». Вы будете тихо, на своем уровне, пытаться заткнуть течь. И докладывать наверх будете только тогда, когда все почините. А гендиректор узнает о проблеме лишь в одном случае: если это самое дерьмо прорвется через перекрытия и потечет по коврам на ресепшене.
Так вот, мы с нашей проблемой были той самой протекающей трубой. Нас не существовало в официальных отчетах. А наша задача была — устроить этот самый прорыв. Чтобы наверху не просто узнали о проблеме, а буквально вляпались в нее.
Наши таблицы и диаграммы, переданные по неофициальным каналам напрямую наверх, стали тем самым прорывом. Я никогда не забуду звонок Лоры, которая кричала в трубку: «Включай телек! Путин! У него на столе наши таблицы!».
В этот момент мы поняли: получилось. Дерьмо дотекло до ресепшена.
Нас перестали игнорировать. Нас перестали считать проблемой, мы стали статистикой. А со статистикой нужно работать. Нас стали приглашать на совещания в Минстрой уже не как просителей, а как носителей ценной информации. Мы стали частью процесса. Где-то, используя административный ресурс и наши данные, удавалось точечно решать вопросы: выбить компенсационный участок застройщику в Екатеринбурге, чтобы он достроил проблемный дом; отстоять права многодетной мамы в Благовещенске, которой не давали компенсацию, потому что она купила несколько квартир для своих детей. Это были маленькие тактические победы.
Но наша главная война не была выиграна. Наши дома по-прежнему стояли холодными скелетами. Система нас признала, пересчитала, но достраивать наши отели «пять звезд отчаяния» не спешила.
И тогда я решилась на еще один отчаянный шаг.
Об этом — следующая глава.