Прошло почти два месяца.
Мама действительно не звонила. Не писала. Даже на день рождения ребёнка — ни открытки, ни «привет» в WhatsApp. Только тётка пару раз звонила, вскользь проговаривая:
— Игорь, ну она ж мать твоя. Не железная. Сильно переживает. Бледная вся ходит. Говорит — и сына не стало.
Он слушал, кивал, а внутри гудело: «Значит, я теперь — не стал, да? Вот так просто. Сын был — и нету».
И всё бы, может, так и шло, если бы не суббота.
Обычная такая, с кофе на плите, крошками под столом, пылесосом, детскими карандашами на ковре. Таня что-то готовила на кухне, сын собирал динозавров по квартире, и вдруг — звонок в дверь.
Он открыл — и чуть не выронил ручку.
На пороге стояла мать.
В пуховике, хотя было уже тепло. С двумя пакетами из «Пятёрочки». Волосы собраны кое-как, губы поджаты. Лицо — чужое. Но всё та же.
— Привет, — сказала она и даже попыталась улыбнуться. — Я тут недалеко была. Думала — может, хоть увидимся…
Таня вышла из кухни.
— Здравствуйте, Лариса Павловна, — холодно кивнула.
— Привет, Танечка, — отозвалась мать. — Я ненадолго. Просто… внука давно не видела. Можно?
Он посмотрел на жену. Она чуть заметно пожала плечами.
— Только недолго, — сказал он.
Сын выскочил в коридор, посмотрел на бабушку с интересом.
— Ты кто?
У неё дрогнул подбородок.
— Бабушка. Я — твоя бабушка.
— А-а, — отозвался он и побежал обратно.
Мать прошла на кухню. Поставила пакеты.
— Я там тортик взяла. И яблоки. Помню, он их любил.
Он сел напротив.
— Мам, чего ты хочешь?
Она оторопела.
— В смысле?
— Ты не появлялась два месяца. Вообще. Ни слова. А теперь приходишь, как ни в чём не бывало, и ведёшь себя, будто ничего не было.
— Я… я гордая, Игорь. Я обиделась. Мне тяжело было.
— А мне нет? — он сжал кулаки. — Ты вычеркнула меня. Из-за денег. Из-за привычки, что я должен. А я не хочу быть должен. Я хочу быть сыном. А не банкоматом.
Она замолчала.
Потом встала.
Пошла к двери.
На пороге сказала:
— Я просто хотела напомнить тебе, что у тебя есть мама. И что мама — не чужой человек.
Он кивнул.
— Знаю. Только мамой надо быть не только тогда, когда деньги капают. А всегда.
— Значит, я плохая мать? — в её голосе закипало.
— Нет, мам. Просто мне больше не девятнадцать. Я не обязан спасать всех, особенно когда сам тонул годами.
Она вышла.
А через пару дней позвонила. Не требовать. Не упрекать. А просто спросить, как сын.
И он понял: что-то поменялось. Не сразу. Не полностью. Но трещина уже пошла не только между ними, но и внутри неё.
Потом она стала иногда писать. Без намёков. Без счетов. Просто — «как дела», «обнимаю», «можно я приду на часик».
А он вдруг начал отвечать.
И впервые за много лет между ними не стояли переводы, чеки, «я тебя вырастила», обиды.
Только что-то медленно, упрямо похожее на… семью.