— Мам, ну ты же знала, что мы не потянем сейчас. Мы сами еле выкручиваемся, — голос Артёма был глухим, он избегал взгляда матери.
Лидия Аркадьевна сжала в пальцах ручку сумки. Её глаза — уставшие, с лопнувшими капиллярами — метались между сыном и его женой. Та стояла у кухонного стола в клетчатом фартуке, скрестив руки на груди. На лице — ни намёка на сочувствие.
— Но я же… Я же вам всё отдала, — выговорила Лидия. — Я продала квартиру, отдала Маше на ипотеку. А теперь мне некуда идти. Я думала… ну, хотя бы ненадолго, на пару месяцев. Пока устроюсь.
— Мы не обсуждали это, — отрезала Ира. — Никто не спрашивал, хотим ли мы, чтобы вы жили с нами. У нас двое детей, у нас ипотека, у меня удалёнка — а вы хотите, чтобы я ещё и вами занималась?
Лидия посмотрела на сына. Артём молчал. Ни одного слова, ни даже полувзгляда в её сторону.
— Я не прошу ничего сверхъестественного. Просто угол. Пока не найду, где снять.
— Снять на что? — холодно уточнила Ира. — Пенсия у вас смешная, работу вы искать не собираетесь, а от Маши — помощи не будет. Вы же это прекрасно знаете, мам.
У Лидии пересохло в горле.
— Я думала, что семья — это не о выгоде. Я вырастила двоих детей. Без мужа. Без бабушек. Всё сама. Неужели теперь... вы так со мной?
— Вы сами сделали выбор, — спокойно сказала Ира. — Отдали Маше — к Маше и идите. Мы вас сюда не звали.
Артём опёрся локтями о стол и потер лицо.
— Ма, давай… Дай нам хотя бы неделю подумать.
— Подумать? — Лидия засмеялась, но в этом смехе не было ничего весёлого. — Вы видели, как я живу последние три месяца? По съёмным углам, с чемоданом, как лишняя. А вы, значит, будете «думать»?
Ира не дрогнула.
— Если вы хотите услышать правду, Лидия Аркадьевна, — сказала она ровно, — я не хочу, чтобы вы жили с нами. Я не готова. У меня нет на это сил. И я не буду делать вид, что готова.
Лидия вдруг почувствовала, как опускается на диван. Ноги сами подкосились.
— Я Артёма выносила, родила, поднимала. Всё на себе. Он у меня был с температурой — я ночами сидела, зубы сквозь слёзы лечила. Мяса не ела — ему отдавала. А теперь…
— Мам… — начал Артём.
— Нет. Хватит. Не надо. Я всё поняла.
Она встала. Помедлила, будто чего-то ждала. Может, чтобы сын подошёл. Чтобы обнял. Чтобы сказал: «Не уезжай. Мы разберёмся».
Но не было ни слов, ни жеста. Только взгляд куда-то в сторону. Ира молчала, смотрела на неё, как на проблему. На чемодан — как на мусор у порога.
Через полчаса Лидия уже стояла на остановке. Дул ветер. Сумка тяжёлая, плечо затекло.
Маша не брала трубку. Снова. И в какой-то момент Лидия вдруг поняла: ни одна из её дочерей и не подумает о ней, когда она умрёт. Только поспорят — кто поедет на похороны.
Вечером Ира мыла посуду. В раковине — засохший чай и недоеденная гречка.
— Думаешь, я перегнула? — спросила она у мужа.
— Я не знаю, — глухо ответил он. — Я просто не хочу скандалов. И не хочу, чтобы ты из-за неё срывалась на детей.
А в это время Лидия ехала в маршрутке. У неё остались два пакета вещей, один телефон, пара тысяч на карте — и больше ничего. Ни своих стен. Ни человека, который ждёт. Ни родного дома.
Зато было чёткое понимание, что у семьи тоже есть срок годности. И иногда он истекает именно тогда, когда ты сам становишься ненужным.