«Вегетация» Алексея Иванова глазами ученого секретаря РОУНБ имени Горького Екатерины Андреевой. Внимание: в статье раскрываются ключевые повороты сюжета романа!
Если бы не рекомендация коллег, даже несмотря на громкое имя Алексея Иванова, «Вегетация» вряд ли бы попала ко мне в руки (и, как показало время, это было бы большим упущением). Обложка — типичный «мужской» постапокалипсис: мрак, техника, металл, грязь. Но за этой обложкой — нечто куда более странное, живое и страшное. Это книга, в которой лес оживает, машины сходят с ума, люди срываются в бездну, а мир, как сорняк сквозь асфальт, пробивается к чему-то новому. Перед нами не просто фантастика о лесорубах в техноапокалипсисе. Это философская одиссея по уральской земле, проросшая сквозь «харвестеры», «форвардеры» и «чумоходы» мутировавшим лесом.
«Вегетация» — это в первую очередь путь. От соцгорода Магнитки до мистической горы Ямантау движется караван из героев, машин и внутренних конфликтов. Иванов выстраивает повествование по законам роуд-муви: каждая глава названа географически, будто протокол движения, маршрут, метка на карте. Но у Иванова путь не только пространственный. Герои движутся — и ломаются. Или трансформируются, как и сам мир вокруг.
За годы до начала сюжета мир пережил ядерную войну, страна превратилась в сырьевой придаток Китая, а Урал захватила странная «зелёная чума» – радиоактивный мутировавший лес, чья стремительно ускоренная вегетация стала основой новой экономики. Именно из древесины этого леса добывают «бризол», или, как говорит один из главных героев:
«главное топливо в мире <…> бризол – это все».
Но есть и особые, «царские» деревья – так называемые «вожаки»: «с ихней древесины вояки производят пиродендраты — ну, взрывчатки», как думает большинство. Для чего и для кого «вожаки» нужны на самом деле, мы узнаем ближе к середине книги, и это в отношении к персонажам также меняет многое. Но в самом начале нам нужно понимать главное правило бригад, отправляющихся в командировки в чумной лес:
«вожаков» валить — значит родине помогать».
Ведь если у нас будет много взрывчатки, мы не будем ничьим ресурсным придатком, мы вырвемся из-под гнета врага и одержим победу в идущей войне. Мир «Вегетации» – это мир после трагедии, Россия будущего без государства и закона, где властвует закон тайги: сильнейший берёт всё, а слабый превращается в удобрение.
И вот в этот момент я бы сказала вам: закройте статью и возьмите в руки книгу. Потому что дальше будут ответы на вопросы, которые вы еще не успели задать.
…Осень, соцгород Магнитка. Главный герой Серёга Башенин полон первобытной ярости – из ревности он хладнокровно стреляет в местного по кличке Харлей, ведь «Маринка должна достаться кому-то одному». Но едва Харлей падает замертво, реальность даёт трещину: из болотной мглы появляется загадочный парень – Митя, герой-трикстер, как две капли воды похожий на Сергея, и по воле судьбы добирается до двора, где живет его брат. Башенин не может оставить своего странного двойника на улице и ведет его в дом, где таким «сюрпризом» шокирует мать: в результате Башенин узнаёт о своем много лет назад оставленном в роддоме брате-близнеце, и это становится для него сломом большим, чем убийство недруга. Постепенно герои (и читатель вместе с ними) понимают, что привычный мир рухнул, а облучившийся радиацией Митя стал Бродягой, орудием по поиску «вожаков», ценным для любого бригадира. А раз дядя «Сережиной» Маринки – бригадир, значит, через Митяя и второй Башенин сможет присоединиться к экспедиции лесорубов (читай: быть ближе к объекту страсти), чей маршрут лежит к таинственному объекту вблизи горы Ямантау.
Бригада Егора Лексеича Типалова, в которой оказываются братья, – разношёрстная артель «лесных пиратов» Урала. Здесь и сам бывалый бригадир Егор (вольный и жестокий хозяин тайги), и его племянница Маринка (та самая девушка, из-за которой всё началось), и его любовница Алена (на удивление, персонаж с одной из самых интересных линий в книге) с ее грубым сыном Костиком, желающим казаться старше и мужественнее, чем есть, и холодный, опытный Холодовский, представитель комбината, «варящего» бризол, и туповатый молчаливый агрессор Калдей, и вечный шутник и балагур Матушкин, и подлиза-всезнайка Фудин, и еще две представительницы прекрасного пола – бойкая Талка и забитая Вильма. У каждого свои мотивы: кто-то хочет заработать быстрые деньги, кто-то – получить власть, кто-то ищет приключений. Но всех объединяет единая цель – добраться до секретного объекта «Гарнизон» в недрах Ямантау, вокруг которого, по слухам, полно бесценных деревьев-вожаков.
Дорога через лес становится для героев настоящим испытанием. Лес встал на пути человека: его гуща смертельно опасна. Деревья, десятилетиями растущие ускоренно, словно одушевлены – ветви цепляются за лица, корни вырастают на дорогах. В дебрях блуждают «чумоходы» – безумные автоматические машины, вышедшие из-за радиации из-под контроля: шагающие экскаваторы и харвестеры с собственным интеллектом, карьерные самосвалы-призраки. Эти стальные чудовища охотятся на людей, ревнуя территорию к живым, – сцены боёв с ними у Иванова столь же эффектны, сколь и безжалостны. Бригады лесорубов тоже ведут между собой войну на уничтожение: едва завидев друг друга, пускают в ход оружие, таранят броневики и грабят побеждённых. Автор не щадит читателя: экшен-эпизоды следуют автоматной очередью, чередой, словно главы кинобоевика, сжигая персонажей один за другим. Но за грубой внешней канвой приключения скрыто куда большее, чем просто российский «Безумный Макс». Роман последовательно погружает нас во тьму философских вопросов – о природе человека, о правде и лжи, о том, что делает нас людьми, а что превращает в зверей или машины.
Главный герой романа – сам Лес, взбунтовавшийся и одушевлённый. Иванов возвращается на родной Урал, чтобы, как отмечали критики, создать собственную версию «Стругацких в пермских лесах». Лес в «Вегетации» отчасти напоминает мистическую Парму из ранних книг автора, но пережил куда больше: ядерный удар и последующее жестокое вмешательство человека. В недрах «Гарнизона» некогда развернули программу ускоренного роста деревьев – чтобы добывать больше бризола. Эксперимент вышел из-под контроля: природа взбесилась. Деревья мутировали, приобретя черты единого разумного организма, враждебного людям. Этот лес живёт собственной жизнью и ополчился на цивилизацию. Он наступает на города, пожирает дороги, убивает любого чужака своими щупальцами-ветвями. На теле земли раскинулась раковая опухоль зелени, которая растёт слишком быстро и умирает слишком быстро, оставляя горы перегноя.
Иванов бережно выписывает эту жуткую экосистему как полноценный сеттинг (хронотоп). Главы романа озаглавлены просто по локациям: Соцгород Магнитка, Озеро Инзер, Белозерск и т.д. – словно сцены фильма. Писатель детально, почти с любовью описывает каждую адскую машину (от «мотолыги» – бронетранспортёра на гусеницах – до шагающего экскаватора и «риперов» с циркулярными пилами). Эта фактура индустриального постапокалипсиса не просто антураж, а важнейшая часть мира. Ведь мир этот – не про будущее, а про настоящее. Через гиперболу фантастики автор исследует наше общество: погружённое в вечную «войну всех против всех», ослеплённое жадностью и яростью, рвущее природу на части в погоне за ресурсами. Постапокалипсис по-ивановски – это сатира на сегодняшний день, где вместо нефти – бризол, вместо тайных корпораций – военные бункеры, вместо врагов – образ Запада, которого ненавидят просто потому, что у него «есть то, чего нет у нас». Автор жестоко играет с читателем, разрушая одну картину мира за другой: герои слышат противоречивые версии происходящего, не знают, кому верить. Эта тотальная недоверчивость и зомбированность – тоже часть всеобщей катастрофы. В таком мире «для нас правосудия не предусмотрено», и надежды на возвращение старого порядка нет.
Несмотря на насыщенность событиями и приключенческий характер, роман «Вегетация» обладает большой глубиной и идейной насыщенностью. Иванов размышляет над важным вопросом: как человеку сохранить в себе человечность, когда сама окружающая среда — и природная, и социальная — эту человечность последовательно уничтожает? Уже на первых страницах автор показывает мир с полностью перевёрнутыми моральными ориентирами. Главный герой, Серёга Башенин, — яркий представитель этого нового мира: простой, грубый, выросший в условиях отсутствия старшего поколения, поскольку почти все мужчины старшего возраста были уничтожены в результате войны. Преступление, совершённое им в начале книги, поначалу кажется банальным и бытовым, однако вскоре судьба сталкивает героя с последствиями тех самых «грехов отцов», наследие которых легло на землю радиоактивным пеплом. Жестокий и ограниченный, привыкший существовать по суровым «понятиям», Серёга становится своеобразным учеником, постепенно приближающимся к пониманию высшей правды. Однако наставником для него оказывается не мудрый старец и не учёный, а тот, встречи с кем герой ожидал меньше всего — его собственный брат, появившийся словно из небытия.
Митя Башенин в романе воплощает собой философское начало и нравственные размышления автора. Совершенно не случайно критики увидели в этом персонаже отсылку к образу князя Мышкина из романа Достоевского. Возникая перед нами грязным, наивным и абсолютно чуждым новому жестокому миру, молодой человек с амнезией смотрит на происходящее с детским изумлением и чистотой. Из всех героев именно Митя способен на искреннее сочувствие и глубокую рефлексию, тогда как остальные персонажи руководствуются в первую очередь эгоизмом и выгодой. При этом Иванов далёк от идеализации своего героя. Напротив, природа Мити оказывается гораздо более мрачной и пугающей, чем кажется на первый взгляд.
В кульминации романа, когда группа героев достигает таинственного объекта, вскрывается чудовищная правда о происхождении Башенина. Оказывается, когда-то учёные из «Гарнизона» создали точную цифровую копию сознания настоящего Дмитрия Башенина и загрузили её в мозг леса. В результате лес, уже обладавший собственным сознанием, перенёс эту личность в тело Харлея. Таким образом, Митя оказывается живым мертвецом, порождением того самого озверевшего селератного леса. Личность погибшего брата, поселившись в чужом теле, нарушила привычные законы реальности: убитый Харлей «возродился» уже в образе Мити, став для Серёги утраченным братом. Подобный фантастический ход позволяет Иванову придать всей истории глубокий символический подтекст: природа и вызванная человеком техногенная катастрофа породили героя, призванного восстановить разрушенные человеческие связи.
Митя интуитивно чувствует лес, связан с ним невидимой нитью, умеет по одному ему ведомым признакам распознавать особые деревья-вожаки. По сути, он становится посредником между двумя мирами — природным и человеческим, поэтому деревенские жители и прозвали таких, как он, «лесовиками». Главная трагедия Мити состоит в том, что, будучи по своей природе не до конца человеком, он при этом сохраняет внутреннюю человеческую порядочность. На вопрос, почему он добровольно сдался врагам, Митя спокойно и буднично отвечает, что просто не хотел, чтобы застрелили Серёгу. При этом ни брат, ни девушка Маринка для него лично ничего не значат, он действует не из привязанности, а исключительно потому, что так велит его внутренняя мораль. В мире всеобщего предательства, жестокости и прагматизма именно этот оживший мертвец оказывается способным на высшее проявление человечности — самопожертвование.
В финале именно Митя становится тем стержнем, вокруг которого ломается ожесточённое сердце Серёги. Иванов устраивает поистине апокалиптическую развязку: в подземном комплексе разгорается финальная битва – с перестрелками, взрывами и лавиной безумных машин. Герои гибнут один за другим, казалось бы, надеяться не на что. Но сквозь грохот выстрелов проступает едва уловимая мелодия надежды. Как отмечает одна из рецензенток, роман вдруг обнажает «столько любви и надежды, что я разве что слёзы по щекам не размазывала в финале». Действительно, финальные страницы пронизаны мотивом братской любви и искупления. Там, где бессильны закон и справедливость, помощь приходит через личное духовное преображение. В критический момент Серёга Башенин – этот грубый прагматик – совершает, казалось бы, невозможное: преодолевает свою черствость. Так антагонизм братьев (начавшийся с братоубийства, по сути) разрешается катарсисом прощения. «Здравствуй, брат» – простые слова, которые звучат в финале, становятся символом того искупления, которое возможно даже на пепелище человечности. Да, автор сознательно избегает прямолинейного «хеппи-энда» – трагедия и смерть никуда не отходят. Но сквозь мрак проглядывает хрупкий луч света: даже в мире без Бога пробивается идея жертвы и любви как единственного спасения. Иванов оставляет читателю пространство для надежды, которое каждый волен заполнить по-своему.
Команда лесорубов у Иванова выписана ярко и рельефно, и сам автор признаётся, что не стремился делать героев «милыми» или вызывать сочувствие. Но я лично для себя выделила персонажа, которому могла бы сопереживать – это Виктор «Витюра» Матушкин – балагур, шут, самый обаятельный член бригады. Матушкин постоянно острит, к месту и не к месту. Действительно, в обстановке тотального мрачняка его шутовские выходки сперва воспринимаются как спасительный юмор. Витюра разряжает обстановку, помогает не падать духом, остро пародирует товарищей. Он – единственный творческий человек в сугубо прикладной, грубой среде. Причём его творчество – народное, фольклорное: яркие грубые присказки, частушки да прибаутки с неизменным обилием мата. Матушкин мастерски «строит рожи», копируя других, выводя их на смех… или из себя. Однако у этого шута есть и маска боли. Ее причина – неразделенная любовь к Талке из той же бригады, увлеченной холодным и прагматичным, в некоторых сценах особенно жестоким Холодовским. В одном из эпизодов, пытаясь утешить плачущую от обиды на уже свою невзаимную любовь Талку, Витюра слишком грубо её разыгрывает – пародирует влюблённые вздохи, отчего униженная Талка уходит прочь и вынуждает Витюру побитым псом следовать за ней (как показывает сюжет, не зря). Этот горький момент – слом шутовской маски. Матушкин вдруг понимает, что слова действительно могут ранить, что за шутовством и ревностью он проглядел чужую глубокую боль. Даже полученные до этого тумаки от Калдея, над которым шутить «не разрешено», не так его задевают. Раненая в одной из глав Талка вынуждена уйти от экспедиции, а Витюра лезет в петлю, причем буквально, потому что не смог ее защитить, не смог нарушить приказ бригадира и пойти за ней следом. И, хотя он узнает, что она безопасно добралась до больницы, когда лес через своих «проводников» начинает насылать на героев мороки, – он видит свой самый страшный кошмар – мертвую Талку, которую он не уберег.
С героем происходит метаморфоза: под конец книги он уже не просто весельчак, но человек, готовый на серьёзный поступок. Не зря же именно Матушкину автор уготовил перспективу роста до настоящего трагического героя. Желающий сперва пойти с главными героями просто для того, чтобы «уйти в город» и стать артистом, как говорил Митя, в критический миг Витюра не пасует: архетип «шута» вырастает до высоты подлинного подвига – в финальной мясорубке он ценой жизни прикрывает товарищей. Образ Матушкина напоминает: даже самый простой и вроде бы «необразованный» человек, если он наделён талантом и добрым сердцем, способен прозреть высшую правду и сделать верный выбор. «Лицо его, такое подвижное, морщинистое и щетинистое, сейчас непривычно разгладилось и замерло в странной и горделивой улыбке. Глаза были закрыты. Матушкин будто исполнил номер и ждал аплодисментов». И я не могла от этих аплодисментов удержаться.
Особого внимания в «Вегетации» заслуживает язык персонажей – точнее говоря, колоритная и непереводимая русская ненормативная лексика. Иванов проявил в этом отношении большую смелость, щедро наполнив роман грубыми выражениями. Герои-лесорубы общаются предельно резко и непринуждённо, постоянно упоминая нечистую силу, мать собеседника и определенные части человеческого тела. Неудивительно, что значительная часть читателей и критиков была поначалу шокирована таким обилием брани. На встречах с Ивановым неоднократно звучали претензии в чрезмерном использовании ругани, однако стоит отметить, что матерщина в его книге – это не просто вызов приличиям и не попытка эпатажа. Она глубоко вплетена в ткань повествования и служит одновременно реалистическим и символическим приёмом.
Сам Иванов объясняет это так: «Мат – язык войны, охоты и добычи; попадая на войну, человек неизбежно начинает материться». В жестоком постапокалиптическом мире романа люди и правда ведут постоянную войну – за ресурсы, за «место под солнцем» – и естественно, что их речь отражает агрессивную сущность бытия. Мат становится здесь чуть ли не самостоятельным персонажем, полноценным «членом команды»: он звучит повсюду, связывает героев в единое братство, но при этом служит и выражением враждебности окружающего мира. Сложно представить себе, чтобы рабочий Серёга или прагматичный циник Егор Лексеич говорили литературным языком – их мышление неотделимо от брани, она органична для них, словно дыхание. Один из культурологов, цитируемый Ивановым, тонко замечает, что само русское слово «брань» двусмысленно: оно одновременно означает и грубую ругань, и битву. В «Вегетации» эта двойственность проявляется особенно ярко. Герои постоянно бранятся – и в переносном, и в прямом смысле, ведь их жизнь полностью превратилась в поле сражения.
Мат в романе выполняет не только жанровую, но и психологическую функцию: он глубже погружает читателя в атмосферу беспощадной реальности, окружающей героев. За обилием грубых выражений стоит важная художественная метафора: язык умирает вслед за исчезнувшей культурой. В постцивилизационном мире героям остаётся лишь матерный остов языка – универсальное средство коммуникации, пригодное для общения как со «своими», так и с «чужими». Иванов сознательно заостряет эту мысль: пока персонажи бранятся, они ещё живы; стоит им умолкнуть – они обречены. И поэтому последние слова последних людей, звучащие в уральских лесах, – это уже не молитвы, а матерные крики, одновременно и комичные, и жуткие, и отчаянно человечные.
При этом язык романа вовсе не примитивен. За грубой оболочкой скрыт сочный, изобретательный стиль, полным образом соответствующий публицистическому таланту Иванова. Автор свободно микширует высокий штиль с низким: рядом с обсценной лексикой – научные термины, философские отступления, яркие метафоры. Иванов, к тому же, явно ориентируется на кинематографичность текста — главы лаконичны, эпизоды выстроены сценично, а сюжет развивается в стиле кинематографического монтажа. Финал книги и вовсе напоминает зрелищный боевик, который один из критиков метко назвал «восхитительной феерией». Технические детали гармонично сменяются лирическими фрагментами и философскими размышлениями, отчего роман одинаково увлекательно читать как стремительно, жадно перелистывая страницы, так и медленно, вдумчиво анализируя смыслы. Сам автор признаётся, что именно эта способность объединить в единое целое атмосферу, сюжет, идею и героев привлекает его больше всего в «Вегетации».
С романом «Вегетация» Алексей Иванов окончательно закрепил за собой место в ряду самых заметных современных русских прозаиков. Если раньше его преимущественно знали как автора историко-приключенческих романов, то теперь Иванов уверенно вышел на поле научной фантастики. Пресса единодушно окрестила «Вегетацию» главным литературным событием осени, но этот роман далеко не просто коммерческий хит, а вдумчивая и глубокая книга, остро отзывающаяся на современные реалии. Критики закономерно проводят параллели с классическими произведениями вроде «Пикника на обочине», «Улитки на склоне» или «Соляриса», однако Иванов ни в коем случае не копирует своих предшественников. Его стиль отличается суровым натурализмом, российской спецификой и узнаваемым индустриальным пейзажем опустевших городов и мёртвых предприятий. Можно сказать, что автор создал отечественный аналог «Fallout», соединивший в себе извечные русские тревоги и надежды. Сам Иванов с иронией признаёт, что между его историческими романами («Сердце Пармы», «Тобол», «Бронепароходы») и новым произведением нет такой уж существенной разницы: поменялись лишь декорации с прошлого на условное будущее, но в центре остаётся всё тот же человек и его противостояние равнодушной стихии. «Это роман не о человечности, а о её отсутствии», – замечает автор. И действительно, в «Вегетации» он беспощадно анализирует общество, где сострадание превратилось в роскошь, а природа – в агрессивного противника. Но тем не менее книга Иванова – не о безвозвратной гибели человеческой души. Ближе к финалу, сквозь разрушения и сражения, история обретает притчевый характер, повествуя о жертвенности и возможности прощения. Кому-то такой поворот покажется наивным и неправдоподобным. Однако, по словам одного из героев книги, «когда истина ударяет прямо в лицо, приоритеты устанавливает антропология»: легче не поверить в чудо, чем менять своё восприятие мира. Иванов же предлагает читателю рискнуть и посмотреть на реальность иначе.
«Вегетация» – роман жёсткий, многослойный и невероятно пронзительный. Он погружает читателя в кошмар своего одичавшего леса, проводя сквозь грязь, насилие, грубость и кровь, но в конечном итоге выводит к свету – неуютному, но освобождающему. Эта книга одновременно предостерегает и вселяет надежду. Здесь природа начинает разговаривать на языке людей, а сами люди нередко обретают черты древесных или механических чудовищ, однако даже в такой ситуации человеческое начало не исчезает окончательно. Переворачивая последнюю страницу, читатель ощущает тихий отзвук слов «Здравствуй, брат», и это эхо остаётся с ним – как боль, любовь и вера, напоминая, что даже после конца света человек способен сохранить свою человечность.