Прошло трое суток.
Комиссия допросила всех, кто шевелится (и даже одного, кто — уже нет).
Проверены зеркала, анализы, почва, структура снов и астральный уровень подвала.
Обряд изучен. Свитки сфотографированы. Чай Аграфены — конфискован (он пел).
Мальчик — не найден.
Рафаил уходит первым. Молча. Оставляет на двери ржавый гвоздь. Под ним — надпись, почерком, от которого жгло пальцы:
«Ты теперь в списке.»
Алест Мирен исчезает ночью. Записка — из пяти слов:
«Истина рядом. Прячься изнутри.»
И банка с пылью. Теперь она тоже шепчет, но уже не знакомым голосом.
Леди Клара прощается лично. Заходит в кабинет. Садится. Смотрит долго. И говорит:
— Он появится там, где его забудут. А ты будешь рядом. Потому что ты — связка. Не человек. Не маг. Не святой. Ты — узел. А узлы не развязывают. Их срезают.
Уходит.
Оставляет шёпот. И запах… детства. Чужого. Не твоего.
Карета ушла. Ветер утих.
Но воздух в лечебнице будто сдуло в банку — и плотно закрутило.
Штопка теперь проверяет углы.
Аграфена шепчет «молитву от инспекторов».
Батюшка — отбыл в паломничество. Без даты возвращения.
Доктор сидит за столом.
Пишет. Медленно. Как будто каждое слово — якорь.
«Я ничего не знаю. Но он был. И будет.
А я — останусь. Чтобы это записать.»
И вдруг — на бумагу падает капля. Холодная. Живая. Но в кабинете — никого. Потолок — сухой.
Вывод:
Комиссия уехала.
Дело — не закрыто. Оно просто сменило этаж.
А доктор — уже не просто врач.
Он — хроникёр. Узел. Свидетель.
И, возможно, входная дверь.
Но есть то, чего он ещё не знает. Мальчик тоже ведёт записи. Свои. На бересте, которую не видно при дневном свете.
После визита К.О.С.И. всё стало… пыльным. Даже воздух. Даже мысли. Доктор встал рано. Посмотрел в окно.
Увидел, как из глаз Аграфены пар идёт не от чая, а от усталости.
— Всё. Закрываемся.
— Что? — спросила Штопка, уже намыливая дверь изнутри.
— Неделя санитарной обработки. Объявим карантин. Кто выздоравливает — досидит. Кто при смерти — подождёт. Кто здоров — в погреб.
Объявление на дверях:
«Уважаемые страдальцы, нытики и загробные посетители.
С 9 по 15 — профилактика, мытьё, окуривание, исповедь и дезинфекция.
Просьба не умирать, не мучиться и не вызывать духов.
За экстренной помощью обращаться в болото — там вам тоже не помогут.»
Началось великое мытьё.
Аграфена — с ведром и заклинанием от плесени.
Штопка — с веником и оскорблениями в адрес паутины.
Доктор — лично драит двери, в которых, по слухам, живёт тень с характером.
Кряк (санитар-немой) моет окна. На каждом пишет пальцем слово: «ЖИВЫ». Иногда — «пока».
И вот наступил апофеоз: погреб. Аптечный.
Слизарий Бульк — аптекарь.
— В полумраке, с очками как леденцы.
— Голос — как сироп от кашля.
— Душа — между снадобьем и ядом.
Доктор открывает ящик.
— А это что?
— Эликсир памяти.
— Годен до… позавчера.
— А у памяти нет срока! — визжит Бульк. — Я на нём своих тараканов помню!
Следующий флакон:
— Настойка бессмертия (экспериментальная).
— Запах как у старой обиды.
— Этикетка: «использовать до наступления вечности».
— Это пойдёт в утиль, — говорит доктор.
— Это пойдёт в твою карьеру, — шипит Слизарий. — Уничтожишь — будешь жалеть. Или не будешь. От него, бывает, сны пропадают.
В какой-то момент Штопка находит банку с этикеткой: «Антиврач»
— А это что?
— Не спрашивай, — хором говорят Слизарий и доктор.
Банку запирают в сундук. Ставят сверху кадку с капустой. На всякий случай.
День четвёртый.
Пыль исчезает. Стены белеют. Даже портрет Гиппократа начинает выглядеть… скептически, но чисто.
Из шкафа выметают старую карту. Сложенную не так, как её сворачивали.
На ней — отметка.
Крестик.
А под ним:
«Здесь начнётся всё. Если не закончится раньше.»
Доктор мнётся, затем кладёт карту обратно.
— Ещё рано, — говорит он. — Пока… рано.
Вывод:
Иногда лучший способ очистить пространство — не изгнание, а швабра.
Но если аптекарь начинает сражаться за настойку девичьей тоски 1892 года — лучше оставить.
Может, ещё пригодится. Особенно если тоска вдруг закончится.
И где-то за окнами — весна.
А за весной, как всегда, — что-то.
Что придёт.
И не попросит тапки.