Страна без имени: как жили до историков
Когда мы произносим «Киевская Русь», воображение услужливо рисует нам величественную картину: могучее, централизованное государство со златоглавой столицей в Киеве, мудрыми князьями, бородатыми боярами и единым народом, гордо именующим себя русичами. Эта картинка, вбитая в нас со школьной скамьи, так привычна и удобна, что кажется незыблемой истиной. Но стоит только задать простой вопрос: «А как сами жители этого «государства» называли свою страну?», как вся эта монументальная конструкция начинает шататься и осыпаться, как старая штукатурка. Потому что ответа на этот вопрос нет. Жители Полоцка, Новгорода, Чернигова или Киева в X-XII веках никогда не слышали, что они живут в «Киевской Руси».
Этот термин, как и многие другие привычные нам исторические ярлыки, — изобретение куда более поздних времён. Это кабинетный конструкт, придуманный историками для удобства классификации, а позже — и для политических манипуляций. Люди той эпохи определяли себя иначе. Они были полянами, древлянами, кривичами — принадлежность к племени была куда важнее. Позже, с ростом городов, они стали киевлянами, новгородцами, полочанами. Общим понятием, объединявшим эти земли, было слово «Русь» или «Русская земля», но это было понятие скорее культурное, династическое и географическое, чем строго политическое. «Пойти на Русь» для новгородца означало отправиться на юг, в Поднепровье. Границы этой «Руси» были размыты и постоянно менялись.
Точно так же, как они не знали названия своей страны, они не знали и порядковых номеров своих правителей. Никто из современников не называл Ивана III «Третьим», а Ивана IV — «Грозным» и «Четвёртым». Это всё — ретроспективные прозвища и нумерация, придуманные историками для того, чтобы навести порядок в хаосе прошлого, разложить всё по полочкам, создать стройную и понятную хронологию. Мы проецируем на прошлое наши современные представления о государстве — с чёткими границами, единой администрацией, столицей и самоназванием. Но мир тысячу лет назад был устроен совсем иначе.
Это было лоскутное одеяло из княжеств, городов и земель, связанных между собой лишь тремя вещами: языком (с его многочисленными диалектами), верой (которая тоже не сразу стала единой) и, что самое важное, принадлежностью правящей верхушки к одному разросшемуся клану — Рюриковичам. Это была не страна в нашем понимании, а скорее семейный бизнес, где разные ветви одной «семьи» контролировали разные активы. И называть всю эту сложную, постоянно меняющуюся систему единым и красивым термином «Киевская Русь» — значит сильно упрощать и искажать реальность. Это всё равно что называть всю Римскую империю «Римской Италией», игнорируя при этом Галлию, Испанию и Египет.
Поэтому, когда мы говорим о «Киевской Руси», мы должны постоянно держать в голове, что это условность, инструмент, а не историческая реальность. Это очки, которые надели на нас историки XIX и XX веков, чтобы нам было удобнее разглядывать прошлое. Но иногда эти очки так сильно искажают картинку, что за ними уже не видно настоящих лиц, настоящих страстей и настоящей, куда более сложной и жестокой, жизни.
Изобретение в кабинете: как историки придумали «Киевскую Русь»
До начала XIX века термин «Киевская Русь» не существовал в природе. Его не найти ни в летописях, ни в хрониках, ни в трудах историков XVIII века вроде Татищева или Ломоносова. Впервые это словосочетание появляется только в 1837 году, в год смерти Пушкина, в работе историка и первого ректора Киевского университета Михаила Максимовича «Откуда идет русская земля». И здесь кроется ключевой момент: Максимович использовал этот термин совсем не в том значении, к которому мы привыкли.
Для него «Киевская Русь» была лишь одним из географических регионов, одной из многих «Русей», которые существовали на карте Восточной Европы. Он писал о Руси Киевской так же, как о Руси Червонной (Галицкой), Суздальской или Новгородской. Это было чисто географическое, а не политическое понятие. Он просто указывал на то, что в определённый период времени главным центром, «стольным градом» всех этих земель был Киев. Но он не вкладывал в это понятие идею единого, централизованного государства. В том же сугубо географическом смысле этот термин использовали и другие выдающиеся историки XIX века, такие как Сергей Соловьёв и Николай Костомаров. Для них это был удобный способ обозначить определённый период и определённую территорию, не более того.
На протяжении всего XIX века термин так и не прижился в качестве названия государства. Более того, он вызывал отторжение у тех, кому, казалось бы, должен был понравиться больше всего, — у украинских историков националистического толка. Их главный идеолог, Михаил Грушевский, сознательно избегал термина «Киевская Русь». И причина была проста: само это словосочетание подразумевало, что, помимо Киевской, существовали и другие «Руси», в том числе и та, что позже стала Московским государством. А это противоречило его концепции, согласно которой именно киевское наследие было исключительно украинским, а московское — чем-то совершенно иным, финно-угорским, ордынским. Поэтому Грушевский предпочитал говорить о «Киевском государстве» или «Русько-Украинской державе», прямо противопоставляя её «Московскому государству».
Так кто же превратил удобный географический термин в название могучей средневековой империи? Как это ни парадоксально, это произошло уже в советское время, в годы правления Иосифа Сталина. Именно тогда история была окончательно поставлена на службу идеологии, и потребовалась новая, правильная концепция общего прошлого. Нужен был миф о «колыбели трёх братских народов» — русских, украинцев и белорусов. И на роль этой колыбели идеально подходила «Киевская Русь» — как символ древнего единства, которое позже было нарушено феодальной раздробленностью и внешними врагами, а затем воссоединено под эгидой Москвы.
Эта концепция была блестяще оформлена академиком Борисом Грековым в его фундаментальных трудах «Киевская Русь» и «Культура Киевской Руси». Сохранились воспоминания, как Греков, работая над книгой, советовался со своими партийными коллегами, пытаясь угадать, какая именно концепция «понравится Ему», то есть Сталину. И он угадал. Идея единого древнерусского государства, общего предка трёх наций, стала канонической. Термин «Киевская Русь» прочно вошёл в учебники, энциклопедии и научные работы. Но даже сам Греков, отец-основатель этой теории, делал важную оговорку. Он пояснял, что использует этот термин «не в узкотерриториальном смысле... а именно в том широком смысле «империи Рюриковичей», соответствующем западноевропейской империи Карла Великого». То есть даже главный теоретик государственности Киевской Руси признавал, что это была не страна в современном понимании, а скорее рыхлая «империя», конгломерат земель, объединённых властью одной династии. Но эту тонкость в советских школах предпочитали не замечать.
Империя Рюриковичей или семейный бизнес?
Так чем же на самом деле было это образование, которое мы привыкли называть Киевской Русью? Если отбросить идеологические штампы, то перед нами предстаёт не централизованное государство, а нечто гораздо более архаичное и экзотическое. Это была, по сути, гигантская территория, контролируемая одним разросшимся и очень агрессивным семейным кланом — Рюриковичами. Это был их коллективный бизнес-проект, их фамильное предприятие. Князья из этого рода не были государями в нашем понимании. Они были владельцами, которые рассматривали земли и города как свою личную собственность, свою «отчину».
Структура этой «империи» больше всего напоминала не классическую европейскую монархию, а скорее сицилийскую мафию или крупную корпорацию. На вершине пирамиды сидел «крёстный отец», великий князь киевский. Он был самым сильным и авторитетным, контролировал самые прибыльные активы (в первую очередь, Киев и торговый путь «из варяг в греки») и собирал дань с подчинённых «семей». Ниже стояли его «капо» — сыновья, братья, племянники, которые сидели в других городах и управляли своими уделами. Они платили дань в общую кассу, поставляли воинов для совместных походов, но при этом обладали огромной автономией. Они могли вести свои собственные войны, заключать союзы, торговать.
Вся система держалась на хрупком балансе силы и родственных связей. И этот баланс постоянно нарушался из-за уникальной системы престолонаследия, известной как «лествичное право». Власть передавалась не от отца к сыну, а по старшинству в роду — от старшего брата к младшему, а затем к старшему племяннику. Князья постоянно перемещались с одного «стола» (княжества) на другой, более богатый и престижный, по мере того как умирали их старшие родственники. Вся их жизнь была бесконечной гонкой по этой карьерной лестнице. Эта система порождала постоянные усобицы, братоубийственные войны и интриги. Каждый князь стремился захватить лучший кусок, обмануть или устранить конкурента. Ни о какой стабильности и централизации в таких условиях не могло быть и речи.
Экономическим стержнем, который скреплял всю эту шаткую конструкцию, был великий торговый путь «из варяг в греки». Контроль над этой транзитной артерией, по которой из Скандинавии в Византию текли меха, воск, мёд и рабы, а обратно — шёлк, вино и серебро, и был главной целью Рюриковичей. Именно ради этого они подчиняли себе славянские племена, строили города-крепости и ходили в походы на Константинополь. Пока этот путь функционировал и приносил баснословные прибыли, у князей был стимул поддерживать хоть какое-то подобие единства. Но как только в XII веке он начал приходить в упадок из-за набегов половцев и изменения мировой торговли, вся система начала рассыпаться.
Князьям стало выгоднее развивать свои собственные земли, вести свою торговлю, не оглядываясь на Киев. Новгород торговал с Ганзой, Галицко-Волынское княжество — с Польшей и Венгрией, Владимиро-Суздальское — с Волжской Булгарией. Единое экономическое пространство исчезло, а вместе с ним исчез и последний стимул к единству. То, что мы называем «феодальной раздробленностью», было не распадом единого государства, а скорее естественным финалом бизнес-проекта, который исчерпал свою рентабельность. «Корпорация Рюриковичей» разделилась на несколько независимых дочерних фирм, каждая из которых пошла своим путём.
Призрак государственности: почему нам так важен этот миф
Почему же этот кабинетный термин, «Киевская Русь», оказался таким живучим? Почему миф о могучем едином государстве так важен для нас сегодня? Ответ лежит не в истории, а в политике. После распада СССР этот древний конструкт стал полем битвы за историческое наследие. Для современной России «Киевская Русь» — это «колыбель», доказательство исконного единства трёх восточнославянских народов и историческое обоснование особой роли Москвы как собирательницы русских земель. В этой парадигме Древняя Русь плавно перетекает во Владимирскую, затем в Московскую и, наконец, в Российскую империю. Это единая, неразрывная линия истории.
Для современной Украины, напротив, «Киевская Русь» (или «Киевское государство», как предпочитают говорить многие украинские историки) — это исключительно её наследие, протогосударство украинского народа. В этой концепции Московское государство — это нечто иное, отдельная цивилизация, которая незаконно присвоила себе и имя («Русь»), и историю. Для них линия преемственности выглядит иначе: Киевская Русь — Галицко-Волынское княжество — казацкая Гетманщина — современная Украина. И в этой борьбе за прошлое термин «Киевская Русь» становится не научным понятием, а политическим оружием.
Эта борьба за прошлое показывает, насколько глубоко в нашем сознании сидит потребность в «великих предках» и «тысячелетней истории государственности». Нам трудно смириться с мыслью, что наши далёкие предки жили в мире, устроенном совсем не так, как наш. Что у них не было ни наций, ни чётких границ, ни того, что мы сегодня называем государством. Нам хочется видеть в прошлом стройную и логичную картину, ведущую прямиком к нашему сегодняшнему дню. И исторические мифы, вроде мифа о «Киевской Руси», прекрасно удовлетворяют эту потребность.
Но если посмотреть на вещи без идеологических очков, то придётся признать: «Киевская Русь» не была ни Россией, ни Украиной. Она была чем-то третьим. Это была уникальная и недолгая цивилизация, рождённая на стыке миров — скандинавского, византийского и славянского. Это была эпоха викингов, ставших князьями, эпоха жестоких набегов и выгодной торговли, эпоха принятия христианства и строительства первых каменных храмов. Это было время, когда слово «Русь» означало не нацию, а правящую корпорацию воинов-торговцев, которые силой и хитростью подчинили себе огромные пространства Восточной Европы.
Называть это государством — значит обеднять и упрощать историю. Это было нечто более живое, хаотичное и страшное. Это была эпоха становления, когда из бурлящего котла племён, языков и верований только-только начинали выплавляться будущие народы. И призрак этого мира до сих пор бродит по берегам Днепра, заставляя нас спорить о том, кому принадлежит его наследие, хотя на самом деле оно не принадлежит никому и одновременно принадлежит всем нам.
Так было ли государство?
В конечном счёте, ответ на вопрос «была ли Киевская Русь государством?» зависит от того, что мы вкладываем в это понятие. Если под государством понимать наличие определённых признаков — территории, публичной власти, налоговой системы (дань), армии (дружина), законодательства («Русская Правда»), — то да, с большой натяжкой можно сказать, что это было раннефеодальное государство. Но если под государством понимать централизованный аппарат управления, стабильные институты, чёткие границы и единое самосознание населения, то ответ будет однозначным — нет.
«Империя Рюриковичей» была слишком аморфной, слишком нестабильной и слишком персонифицированной, чтобы считаться государством в современном смысле. Власть в ней держалась не на институтах, а на личной силе и авторитете конкретного князя. Стоило умереть сильному правителю, как вся система начинала трещать по швам. Это была эпоха, когда личность была важнее системы.
Возможно, правильнее всего было бы назвать это образование «вождеством» (chiefdom) — сложным, иерархически устроенным обществом, которое находится на переходной стадии между племенным строем и полноценным государством. Это была власть клана, а не власть закона. Власть меча, а не власть бюрократии.
И в этом нет ничего унизительного. Все народы Европы проходили через этот этап. Империя Карла Великого, на которую ссылался академик Греков, была точно таким же рыхлым конгломератом земель, который распался сразу после смерти своего создателя. Современные нации и государства — это продукт куда более поздней эпохи.
История «Киевской Руси» — это не история о готовом государстве, а история о его мучительном рождении. Это рассказ о том, как из хаоса племенных войн, набегов викингов и византийских интриг постепенно, шаг за шагом, на протяжении нескольких столетий выкристаллизовывались те структуры, которые в будущем лягут в основу государственности восточных славян. И наблюдать за этим процессом, со всей его жестокостью и величием, куда интереснее, чем просто вешать на него удобный, но неверный ярлык.