Она смеялась так, что люди оборачивались, а дети переставали плакать. Всегда умела поддержать, даже когда сама уставала до изнеможения. Могла шутить, пока резала лук, и спорить про космос, пока гладила рубашки. Её было много, но это «много» никогда не раздражало. Напротив — без неё всё становилось тише, пустее.
Но при этом у неё была одна странная особенность. Почти ритуал.
Каждый раз, когда речь заходила о будущем, она говорила: «Я не доживу до 28. Я умру в 27».
Я сначала смеялся. Потом — злился.
— Что за глупости? Ты это из «Нирваны» вычитала? Или это какая-то мода у девочек — предсказывать себе трагедии?
— Нет. Просто чувствую, — говорила она и улыбалась. Спокойно, как будто говорила, что пойдёт в магазин за молоком.
Мне это не нравилось. Но упрекать её не было смысла: она не выглядела несчастной. Это было как... факт. Как «весна наступит в марте». Просто — «я умру в 27».
Когда ей исполнилось 27, у меня внутри что-то сжалось. Я начал замечать за собой странные вещи: постоянно проверял, пристёгнулась ли она в машине. Уточнял, не болит ли что-нибудь. Уговаривал пойти к кардиологу, хотя она ни на что не жаловалась. Время от времени тайком проверял её аптечку.
Она смеялась:
— Ты сумасшедший. Может, ты умрёшь в 27, а не я?
— Мне уже за тридцать, вообще-то.
— Ну вот, значит, точно ты.
Всё было хорошо. Даже лучше обычного. Год пролетел счастливо: она начала новое дело, поехали в отпуск в Карелию, планировали ремонт, всерьёз говорили о ребёнке. Она не болела. Не грустила. Не говорила больше о «27».
Я выдохнул. Подумал: ну вот, глупости остались в прошлом. И вот наступил её 28-й день рождения.
Я проснулся пораньше. Хотел удивить — купить цветы, приготовить завтрак, разбудить её поцелуем. У нас была традиция: каждый день рождения начинался с цветов и сырников. Я даже сыр купил специальный — она его обожала.
Зашёл в комнату. Солнце падало на её лицо. Она лежала, как обычно — на левом боку, одной рукой под щёку. Красивей не придумаешь.
Я сел рядом, положил цветы на тумбочку. Наклонился. Поцеловал. Позвал: «С Днём рождения, любимая...»
И почувствовал. Холод. И тишину, которую не объяснить словами. Скорая приехала через пятнадцать минут. Врач долго смотрел на часы, потом на меня, потом снова на часы.
— Во сне. Сердце. Вполне возможно — мгновенно. Без боли. Без криков. Без агонии.
Он сказал это как утешение. Но мне не было утешения. В её руке до сих пор была зажата резинка для волос. Значит, она хотела встать. Собиралась жить дальше.
Значит, не хотела умирать. Значит, всё это было не игрой, не капризом, не «эстетикой 27-летних трагедий». Это было знание. Предчувствие. Судьба?
Прошёл год.
Я так и не избавился от привычки покупать ей цветы. Каждое утро 18 апреля я иду к её любимому цветочному ларьку. Продавщица уже не спрашивает, зачем. Просто молча отдаёт тот самый букет — розы, пионы, эвкалипт.
Я не праздную её день рождения. Я вспоминаю. И всё время думаю: «Как она знала? И почему не сказала больше?»
Ведь можно было попробовать что-то изменить, уговорить, упросить, перестроить. Можно было бы... Но она просто ушла. Во сне. На свой 28-й день рождения. Словно мир принял её договор с собой.
И всё случилось именно так, как она сказала.
