Много в публичном поле псевдомарксистов, обвиняющих Сталина в «удушении Советов». Их критика — перепев троцкистских мифов о «термидоре», слепой к конкретике эпохи. Эти «красные попугаи» рядятся в тогу революционеров, но отказываются применить материалистическую диалектику к суровым реалиям 1920–1950-х. Они судят с высоты кабинетного комфорта, игнорируя стальной вихрь истории, в котором пришлось действовать СССР.
Вспомним контекст Великого Октября. Большевики шли к власти, будучи полностью уверенные в мировой революции. Советы виделись «клеточками коммунизма» будущей планетарной республики. Многие недвусмысленно говорили: без победы пролетариата в Европе социализм в России обречён. Причём не только лишь Троцкий — Ленин позволял себе похожие выражения. Но к 1923 году стало ясно — революционная волна отхлынула. СССР оказался в кольце враждебных государств, один на один с задачей строительства социализма в крестьянской стране, где 80% населения не понимало азбуки классовой борьбы, а подчас и самой обыкновенной азбуки.
И вот дилемма. Как сохранить власть Советов в условиях, когда сама почва для их расцвета исчезла? Рабочие и крестьяне, героически боровшиеся с царизмом, несли груз мелкобуржуазного сознания. Полная неграмотность (почти 50% в 1926 году) делала массы легкой добычей демагогов. В Советы лезли кулаки и бывшие чиновники — на Украине в 1924 году треть депутатов сельсоветов тянула к кулацким бунтам. Партия же сама кипела в котле фракций: троцкисты, зиновьевцы, «рабочая оппозиция» рвали единство курса. Добавьте сюда призрак войны — уже в конце 1920-х СССР вступает в стычки с Китаем, а разведка докладывает о планах интервенции Запада. Отдать власть в такой момент дискуссионным клубам Советов, где решения тонут в бесконечных прениях, — значит подписать смертный приговор революции.
Сталин не «убивал Советы» — он подчинил их задаче спасения государства. Когда над страной навис топор Гитлера, требовалась железная централизация. Индустриализация? За десять лет (1928–1937) построено около 6000 заводов — решения принимались в ЦК за часы, а не месяцы советских согласований при попутном сопротивлении со стороны тех, кто мог видеть не в заводах будущее социализма, а в рынке или сельском хозяйстве. Армия? От 600 тысяч в 1930-м до 5 миллионов в 1941 году — управлять такой махиной через местные Советы было технически невозможно. Да, роль Советов свелась к формальному одобрению решений партии, но это не предательство идеала — это цена выживания. Без Уральского промышленного комплекса, созданного волей ЦК, не было бы пушек для Сталинграда. Без единого командования не родился бы план «Уран». Идеалисты, что критикуют конкретное тактическое сворачивание низовых организаций без учёта этих факторов, к марксистам отношения не имеют.
Кричат о «репрессиях»? Да, были перегибы — паранойя и доносительство калечили судьбы. Но альтернатива была страшнее: раздробленная фракциями партия и аморфные Советы в 1941 году означали бы развал фронта и лагеря смерти для миллионов. Победа под Москвой и триумф в Берлине — итог той самой дисциплины, которую ковали в 1930-е. Это не значит, что всё было сделано правильно, но это значит, что с точки зрения общих принципов движения к социализму это был самый правильный путь из всех альтернатив.
Урок для марксиста — в отказе от идеализма. Анализировать эпоху Сталина нужно не через абстрактные «должное», а через диалектику возможного. Что реально существовало в 1930-х? Крестьянская страна с 10% грамотных марксистов, голод, Вермахт у границ. В этих условиях демократия Советов — не инструмент прогресса, а люк в пропасть. Удержать власть в отсталой стране можно лишь железной дисциплиной, иначе её смяли бы за неделю. Именно в этом контексте велась внутрипартийная борьба, именно в этом контексте было быстрее и проще обвинять отступников от линии партии в работе на иностранные разведки — при том что подчас, конечно, о реальной работе на иностранцев речи не шло. Это куда более сложный период, чем кажется, упрощения тут всегда ведут к идеологической ангажированности или глупости.
Сталин выбрал историческую необходимость — пусть ценой деформации революционных форм. Его ошибки? Да, они были — от перегибов чисток до колебаний в национальной политике. Но судить о них нужно не с позиций либерального морализаторства, а через призму конкретно-исторических противоречий. Марксизм — не суд последней инстанции, а метод понимания, почему в грозу 1930-х власть партии стала бронеплитой, спасшей страну. Кто не видит этой диалектики — остаётся «красным попугаем», щебечущим чужие лозунги в уютной клетке вне времени и борьбы.
Конечно, эта историческая необходимость нанесла огромный ущерб самой партии и низовой самоорганизации и, что печально, породила те тенденции, которые проросли в хрущёвизме и горбачёвщине. Концентрация власти в партии, бюрократизация аппарата, снижение низовой самоорганизации, что усугубилось разрушениями войны, после которой люди хотели просто жить, — всё это привело к концентрации власти в руках бюрократов, которые не понимали марксизма и в результате развалили партию и страну. Но выдёргивать из этой пёстрой диалектичной картины одни моменты и игнорировать другие — значит не понимать истории, научного материализма, самого марксизма. В этом отношении справедливо будет воспользоваться оценкой Мао Дзедуна, которую впоследствии ему же дали его последователи в КПК. Он писал что, правление Сталина — это 70% на 30%, где 70% это правильно сделанные дела и его заслуги и 30% ошибки. Не слушайте тех, кто восхваляет вождя, и тех, кто поливает его помоями, — и те и другие в конечном счёте не имеют отношения к марксизму.
Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot
Также рекомендуем переходить на наш сайт, где более подробно изложены наши теоретические воззрения - https://tukaton.ru
Для желающих поддержать нашу регулярную работу:
Сбербанк: 2202 2068 9573 4429