Антонина с утра крутилась, как белка в колесе: то тесто в холодильник поставить, то салат до вкуса довести, то скатерть пергидрольную выгладить. Сегодня был особенный день — сын должен привести свою невесту. Она ждала этого момента с затаённой радостью, хоть виду не подавала. Всё-таки мужику тридцатый пошёл, а он всё холостой. Сколько можно?
Уже неделю Антонина сидела по вечерам за тетрадкой с рецептами, подчеркивая лучшие блюда. Хотела, чтобы стол ломился от вкусностей, чтобы у невесты глаза разбежались. Подруги, правда, посмеивались:
— Для кого стараешься, Тонь? Может, там смотреть и не на что, — говорила Людка, соседка со второго этажа.
Антонина в ответ только фыркала:
— Ага, мой Стасик у меня красавец, значит, и девка под стать должна быть. Я же мать… должна принять по-человечески.
И вот щёлкнул замок входной двери, и сердце Тони екнуло. Она даже подскочила на месте. В панике посмотрела на свои руки, на фартук. Быстро сдёрнула его, пригладила волосы, одёрнула платье, забыв, что нужно глянуть в зеркало, и поспешила к прихожей.
Когда распахнула дверь, на пороге стоял её сын, высокий, крепкий, с той самой улыбкой, которую она любила с детства. А рядом с ним худющая девчонка в коротком платье, с распущенными, спутанными волосами, на губах — вызывающе яркая помада.
Антонина застыла с открытым ртом.
— Мам, это Лиза, — спокойно представил Стас, — моя невеста.
«Пигалица», — только и пронеслось у неё в голове. Она решила, что сын подшутить решил, мол, надоела мать со своими намёками на свадьбу, вот и привёл кого попало. Но сдержалась, улыбнулась натянуто и сказала:
— Проходите, ребята. Всё на столе, как и обещала.
Лиза улыбнулась в ответ, но Антонина сразу заметила: с манерами у неё туговато. Села на край стула, вилку держит, как ложку, нож в руки и не берёт вовсе.
— А вы откуда, Лиза? — поинтересовалась Тоня с видом доброжелательной хозяйки, но голос её выдал раздражение.
— Я из деревни, тётя Тоня, — оживлённо откликнулась девушка. — У нас красиво! Папа у меня на машине работает, возит начальство. А мама домом занимается, на ней хозяйство, огород.
«Боже, навозом и запахло...» — едко подумала Антонина и чуть не вздохнула вслух.
Стас между делом рассказывал, как они познакомились: Лиза проходила практику в его отделе, понравились друг другу сразу, и вот уже полгода вместе. Она, по его словам, «золотая»: и пироги печёт, и хозяйственная, и добрая.
— Через месяц у Лизы защита диплома, а потом мы заявление подаём, — закончил он с уверенностью.
После ужина ребята недолго посидели, и, поблагодарив за ужин, ушли. Как только за ними закрылась дверь, Антонина схватила телефон и начала названивать сестре.
— Галка, ты не представляешь, кого он притащил! Пигалица в юбке до причинного места, манеры как у тракториста, из деревни! — возмущалась она, расхаживая по кухне. — Это что же теперь? Моя квартира вся провоняется навозом!
— Тонь, ну не нагоняй, — устало отвечала сестра. — Деревенские бывают такие работящие, душевные. Ещё хвалиться будешь.
— Да по пять штук рожают они, а потом сидят на шее! — не унималась Антонина. — А Стас один работает! Кто их кормить будет?
— Ты себя вспомни, — перебила Галина. — Тоже ж не принцесса была. Погоди с выводами, рано ещё.
Но Тоня уже решила: эту девицу она в невестки не хочет.
Антонина долго не могла уснуть в ту ночь. Словно холодной водой окатило: всё внутри сжалось от тревоги. Образ Лизы не выходил из головы, тоненькая, бесцветная, ни кожи, ни рожи, ни голоса. «Это не женщина, а девочка. И что он в ней нашёл?» — снова и снова задавала себе вопрос Тоня, ворочаясь под одеялом.
Наутро, будто по расписанию, в девять утра, Стас позвонил.
— Мам, спасибо за ужин, — спокойно сказал он. — Лизе всё очень понравилось. Она волновалась, очень переживала, как ты её воспримешь.
Антонина села на край дивана, тяжело вздохнула и натянуто ответила:
— Ну… раз ей понравилось… хорошо. А ты, Стасик, сам-то подумал хорошенько? Она ж… молоденькая. Деревенская. Жизни не нюхала. Ты на себя взваливаешь ответственность, сынок.
Сын помолчал несколько секунд, а потом заговорил тихо, но твёрдо:
— Мам, я взрослый. Я сам выбираю, с кем мне жить. Лиза очень хорошая. Мне с ней спокойно.
— Спокойно?! — повысила голос Антонина. — Это не повод! Ты подумай, как жить будете! Она тебе кто, подушка, чтоб спокойно было? А дальше? Детей рожать, стирать, готовить, бюджет вести! Справится ли она?
Стас глубоко вдохнул, как будто заранее собирался терпеть:
— Мам, не начинай. Я знаю, кого выбираю. Всё. Не хочу об этом спорить. —И отключился. Антонина ещё пару минут сидела с телефоном в руке, а потом с раздражением бросила его на диван.
— Вот и поговорили, — пробормотала она себе под нос. — Понесло мальчишку…
С тех пор разговоры с сыном стали натянутыми. Антонина при каждом удобном случае старалась вставить колкое замечание:
— Ты бы, может, на Лизу костюм купил, а то она в этом платьишке, как с чужого плеча…
— А чего это она всё время молчит? Или думает, если из деревни, то сойдёт сойтись с городским без разговоров?
— Да она даже чай по-нормальному налить не умеет, всё через край…
Сначала Стас молчал. Потом стал закатывать глаза. А однажды, не выдержав, встал из-за стола, хлопнул дверью и ушёл.
— Мама, — бросил он через плечо, — я не в детском саду, чтоб меня уму-разуму учили.
После этого он стал всё реже заходить. А через две недели Антонина услышала, как открывается входная дверь, и увидела: сын выносит сумку.
— Это что такое? — встала в дверях, как скала. — Куда это ты, Стас?
Сын смотрел прямо, не отводя взгляда, и говорил ровно, без злобы:
— Мы снимаем квартиру с Лизой. Хотим пожить отдельно.
Антонина почувствовала, как к горлу подступает комок. Но гордость не позволила показать слабость. Стиснув зубы, она процедила:
— Ага. Вот и видно, кто в вашей паре главный. Она, значит, сказала, ты и побежал. Молодец, сынок. Очень взрослое решение. А она…Порядочные девчонки себя до свадьбы берегут.
— Мама… — выдохнул Стас, — хватит. Ты же тоже в молодости сделала свой выбор. Отец мой… ну, ты же знала, кто он. А всё равно вышла. Почему я не могу выбрать по сердцу?
Антонина застыла. В груди всё похолодело. Он напомнил ей то, что она старалась не вспоминать. Да, её муж был пьяницей, гулякой и тираном. И, может, из-за этого она так цеплялась за сына, боясь, что тот тоже ошибётся.
— Вот ты как… — тихо сказала она, опуская взгляд. — Значит, мать твоя дура?
— Нет, мама, — сказал он мягко, — ты не дура. Ты просто... не хочешь принять, что я вырос.
Он прошёл мимо, осторожно прикрыв за собой дверь.
С тех пор Стас появлялся всё реже. Антонина пыталась звонить то по делу, то без, но сын всё время был занят: работа, Лиза, быт.
А когда однажды он заглянул на десять минут и, будто между делом, сообщил:
— Мама, ты бабушкой станешь…
…Антонина даже не нашлась, что ответить.
— Ясно… — только и сказала она, в голосе — ни радости, ни теплоты. — Рано ещё. Не поумнел, а уже решил размножаться. —Стас сдержал эмоции, но больше в тот вечер ничего не сказал. Ушёл быстро.
А Тоня села на кухне, глядя в темноту за окном, и подумала с горечью:
«Пигалица эта всё у меня отняла…»
Прошло несколько дней с того памятного вечера, когда Стас ушёл. Антонина пыталась свыкнуться, но всё внутри кипело. Каждая мысль об этой девчонке вызывала раздражение. Лиза была как бельмо на глазу, как заноза, которую никак не вытащишь. Молчаливая, непонятная, с бесцветным лицом и деревенским укладом. Ни разу не позвонила, не спросила: «Тётя Тоня, как вы?»
А потом был короткий звонок.
— Мам, мы решили расписаться, — сообщил Стас, голос его звучал спокойно, даже немного устало.
Антонина тут же села, держа телефон двумя руками, будто тот весил килограммов пять.
— Что значит «расписаться»? — с плохо сдерживаемой тревогой переспросила она. — А свадьба? Кто готовить будет? Кто встречать? Или вы так, по-тихому, чтоб никто не знал?
— Мам, не надо, — перебил Станислав мягко, но твёрдо. — Всё уже решено. Мы не хотим пышности. Свадьба будет скромная, для самых близких. Всё обсудили, всё подготовим сами. Ты просто приходи.
Антонина вжалась в спинку дивана, стиснула губы, а потом холодно произнесла:
— Скромная, значит. А сваты? Поговорить бы надо, обсудить. Или они считают, что моя квартира уже и так хорошее приданое?
— Мам, у Лизы родители небогатые. Ты же знаешь. У нас тоже не всё с деньгами. Всё, что надо, мы сделаем. Главное, быть вместе, а не сколько салатов на столе.
Антонина долго молчала. Потом тихо сказала:
— Ну, раз уж всё решено, куда ж мне деваться. Приду, конечно.
Свадьба и правда была скромной. Платье у Лизы простенькое, из атласной ткани, чуть перешитое по фигуре. Макияж лёгкий, причёска — ничего вычурного. Всё выглядело… по-сельски, по-бюджетному.
Антонина, стоя в углу зала, с трудом сдерживала раздражение. Подруги, кто всё-таки пришёл, шептались за спиной:
— И это вся свадьба?
— А стол бедный, даже рыбы нет.
— Невеста тихая какая-то, ни словечка…
Лиза подошла к ней только однажды, во время танцев.
— Тётя Тоня, — сказала она, немного застенчиво, глядя в пол, — спасибо, что пришли. Мне правда важно, чтобы вы были рядом.
Антонина сжала губы, кивнула и произнесла с плохо скрытым холодом:
—Ты теперь невестка, куда ж я денусь. Но будь добра, не забывай, что у Стаса есть мать.
Лиза прикусила губу, но ничего не ответила. Развернулась и ушла.
После свадьбы Стас приходил всё реже. Иногда звонил, спрашивал, как дела, но разговоры были сухие, без прежнего тепла. То у Лизы работа, то нужно съездить в деревню к родителям, то сил нет, «давай в выходные». А в выходные снова не получалось. Потом и вовсе перестал предлагать.
— Сын будто не мой уже, — жаловалась Антонина по телефону сестре. — Я его растила, учила, пеленала одна, а теперь чужая женщина его уводит и командует, когда ему со мной говорить. Я ей чем помешала?
— Да ты ж сама его оттолкнула, Тоня, — устало вздыхала Галина. — Не приняла ты её. Вот и получил он между вами выбор: или мать, или жена. Ну и выбрал.
— Это ты сейчас умная! — раздражённо парировала Тоня. — А вот как бы ты заговорила, если б твой Славка притащил какую-нибудь девицу без рода и племени? Она же не пара ему!
— А он у тебя кто, принц датский? — усмехнулась сестра. — Обычный парень. Она ему нравится, он её любит. Это главное. А ты всё по картинкам выбираешь.
— Они мне даже про внука сообщили, как будто между делом, — прошептала Антонина. — А я мать! Я должна быть в курсе! Я должна чувствовать! А мне — ты бабушкой станешь… И всё. Понимаешь?
Сестра долго молчала, а потом только тихо произнесла:
— Понимаю. Только, может, ты и правда слишком в это вцепилась? Стас у тебя уже не мальчик.
Но Тоня не могла отпустить. Она чувствовала, как теряет сына. Каждый раз, когда звонила, чувствовала отчуждение. Иногда и вовсе попадала на автоответчик.
Когда родился первый внук, Антонина поехала в больницу с цветами, в праздничной блузке. Лиза встретила её устало, но вежливо. Позволила подержать малыша, но чувствовалось: всё чужое, не своё. Сын стоял рядом, молча улыбался. Но не обнял, не сказал: «Мам, спасибо, что пришла».
— Как зовут? — спросила она, глядя на маленькое сморщенное личико.
— Максим, — ответила Лиза, держа сына на руках. — Стас выбрал.
— А меня даже не спросили, — тихо бросила Антонина, отводя взгляд.
— Мам, — вздохнул Стас, — это наш ребёнок. Мы сами решали.
Антонина поняла, что ничего уже не изменит. Всё, как в её худших снах: она… лишняя.
Время шло. Антонина перестала заглядывать в телефон, устала ждать звонков, как и устала напоминать сыну, что она существует. Она приходила к ним раз в месяц, иногда реже. Приезжала с пирогами, с баночкой солений, а то и с новой кофточкой для Лизы, та говорила «спасибо», но с такой сдержанностью, будто делала одолжение.
А потом родился второй ребёнок, девочка. Стас позвонил сам.
— Мам, у нас дочка родилась, — сказал он, немного взволнованно. — Всё хорошо, Лиза молодец, родила легко. Мы назвали её Ксюшей.
Антонина, сидя на кухне, с трудом выдавила из себя радость:
— Ну… поздравляю. Значит, теперь у меня внук и внучка.
— Приезжай на выходных, если сможешь, — предложил Стас, но не с настойчивостью, а скорее из вежливости.
— Посмотрим, — уклончиво ответила Тоня. — Я ж не на колёсах, как вы. Пенсия, давление, спина.
После этого разговора она ещё долго сидела, не замечая, как стынет чай. В груди жгло, наружу, как лава из вулкана поднимались обида, раздражение, бессилие. И страх: вдруг навсегда теряет сына?
Она поехала, конечно. Привезла и пелёнки, и детский крем, и коробку конфет. Лиза была как всегда вежлива, но сдержанна.
— Тётя Тоня, спасибо большое, — сказала она, взяв пакет из её рук. — Нам всё пригодится.
— Я же не чужая, — с обидой в голосе произнесла Антонина, — Сколько ты меня будешь называть еще тетей? Бабушка я детям. А ты мне… ну, почти как дочь.
Лиза на мгновение опустила глаза, потом кивнула:
— Простите, привычка.
С тех пор в доме Антонины накапливались коробки с подарками, на телефоне фотографии внуков…
А потом появился третий ребёнок. И с ним окончательное решение Стаса.
Он позвонил в субботу утром, когда Антонина еще только подогревала чайник.
— Мам, — начал он, не затягивая, — мы переезжаем.
— Что? — переспросила она, чувствуя, как сердце ёкнуло. — Куда?
— В деревню. К Лизиным родителям. У них большой дом. Я перевёлся на удалёнку. Нам тут тесно, трое детей — это не шутка. Там воздух, пространство. И помощь тещи с тестем.
Антонина молчала несколько секунд, прижимая телефон к уху так сильно, что побелели пальцы.
— Значит, всё. Значит, выбрал не мать и не наши корни, а навоз, картошку и… тёщу, — холодно произнесла она, стараясь не выдать, как у неё дрожат губы.
— Мам… — Стас тяжело вздохнул, — мы не выбираем между вами. Мы выбираем для себя. Ты сама отдалилась. Ты с самого начала была против Лизы. Постоянно цеплялась. Ни дня не было, чтобы ты не пыталась её унизить, осмеять, оттолкнуть. Я тебя люблю, но жить так невозможно.
— Ты хочешь сказать, что я виновата? — голос её задрожал. — Я, значит, старалась, готовила, рецепты собирала, отдала тебе всё, что у меня было… И вот чем ты отплатил? Ушел и даже не оглянулся!
— Мам, — спокойно сказал он, — я не обязан оглядываться, если впереди моя семья. —Сын отключил телефон.
Антонина сидела на кухне, не двигаясь. Потом взяла телефон, дрожащими пальцами набрала Галю.
— Он уезжает, Галь… — прошептала она, будто сама себе.
— Куда? — переспросила та, напрягаясь.
— В деревню. Навсегда, — глухо ответила Антонина. — С этой… твоей работящей. С этими её… клумбами, огородами. Трое детей, Галь. Трое! А он один работает. Где это видано? Все сядут мне на шею, вот увидишь. Она же не потянет. Она же… она же даже салат оливье нормально не умеет делать!
— Тоня, — тихо перебила сестра, — может, хватит? Ну уехал. Ну выбрал. Это его жизнь. Не твоя. Не суди. Деревенские не приговор. Они выживают, держатся друг за друга. А ты… ты, по-моему, сама всё разрушила.
— Я? — голос Тони надломился. — Это я во всем виноватая? Мне теперь что, по праздникам фото в мессенджер кидать будут? Или видеозвонки по три минуты? Я так не хочу. Я мать!
— Вина твоя, конечно, есть. Ты никак не поймешь, что своего ребенка около своей юбки держать не будешь, Тоня, — мягко ответила Галина. — Но, чтобы быть нужной, нужно быть рядом. —Антонина не ответила. Она сидела в тишине, ощущая, как в душе что-то ломается.
На следующий день она достала старый фотоальбом. Стас в пелёнках, Стас в первом классе, Стас на выпускном. Последняя страница — Стас с Лизой и маленьким Максимом. Снято на телефон, некачественно, но счастье там было видно.
Тоня закрыла альбом и прошептала себе:
— Видно, ты теперь не мой. А её. Совсем…