Сегодня нашим автором станет труженица тыла и ветеран труда Любовь Георгиевна Князева из города Суздаля Владимирской области. Любовь Георгиевна родилась в начале тридцатых годов и хорошо помнит еще довоенное время, в своем письме она кратко рассказывает не только войне - обо всей своей жизни.
«Решила рассказать немного о себе. Извините, что плохо пишу, образование мое всего четыре класса, и то во время войны. Но хочется поделиться историей жизни.
Родилась я в маленькой деревне Латырево Суздальского района Владимирской области. Помню наш маленький домик в три окна. А нас – пятеро детей, родители и дедушка. Как умещалась такая семья в комнатке? Ох и бедно жили…
По рассказам мамы, до моего рождения в семье было трое детей и родители папы. Папа задумал строить дом. Приготовил лес, тес на полы, на потолки и на кровлю. В 30-е годы народ стали загонять в колхозы, а отец не пошел – и все отобрали. И из домика все выгребли: одежду из сундука, самовар, машинку швейную, даже кадочки забрали. И вилами прокалывали навоз: думали, вдруг там что-то спрятано. Бабушка не вынесла такого – инфаркт – и через три дня умерла, не приходя в сознание. Поэтому бабушек я не знаю (мама была сирота, ее растили тетки).
В 1932 году родилась я, а через два года – мой младший брат. С голоду не умерли, потому что помогали мамины тетки.
В 1935 году умер дед, а в 1936-м около нашего дома собралось много народу. Чужие мужчины вошли в избу, а мы стояли на улице. Они вынесли красивый зеленый сундук, кованный железом (папа делал), там было детское белье. Помню, женщины просили отдать белье детям, – не отдали. Сундук отобрали, и мы остались раздетые. Увели корову, красавицу и кормилицу. И папа написал письмо – все описал, что отобрали. Адрес: Москва, Кремль, Сталину. По рассказам мамы, ответ пришел через две недели. Приказ: все вернуть, а в колхоз забрать сарай и житницу. Но где они возьмут, когда все уже продано?
Нас, детей, надо было кормить, а чем? Отец запросил паспорт. Прислали фотографа, а потом и паспорт домой привезли. Через неделю после этого папа приехал на лошади и увез нас. Погрузили узелки, чугунки, ухваты – и в путь. Ехали лесом, грязь, овраги, но добрались до места.
На кордоне мы жили…
Кордон Черноха, четырехквартирный дом. Две комнатки, кухня и русская печь на две семьи. Соседи – мамин брат с женой и их дети. Их семь человек, нас семеро и одна печь – вот в таких условиях прожили шестнадцать лет.
Папу мы почти не видели. Утром, когда он уходил, мы еще спали, а вечером приходил – мы уже спим. Однажды вышли утром на кухню – а на столе самовар ведерный, то-то радости было, а то ведь чая не видели… Огорода не было, разрабатывали: вырубали кусты, корчевали корни и копали. Большие деревья пилили на дрова, это делали старшие. Большой огород разбили.
До войны родились еще два брата, детей стало семеро и родители – всего девять человек, а работник один. Старшая сестра до войны успела окончить семь классов, другая сестра и брат - по четыре класса. Отец брата устроил на работу бондарем, в деревню за семь километров, на квартиру, - это в тринадцать лет, ужас… Я отучилась в первом классе, и началась война.
Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд
Папу забрали на фронт в ноябре 1941 года, в декабре он прислал одно письмо. Писал, какие страшные бои: кажется, горит небо и земля, лошадь убило, друга ранило… Просил мать беречь детей.
10 января 1942 года пришло извещение, что отец пропал без вести. А в июле 1942 года мама родила еще одного брата – вот некстати… Старшая сестра в это время работала в Суздале (в двадцати километрах от дома), вторая сестра собирала живицу, а меня сняли с учебы - сидеть с малышом. Только в 1943 году я пошла в третий класс, училась как бы заочно: неделю в школу похожу, а две или три недели дома, очень благодарна учителям. У меня и книги все были, хоть и заклеенные. В школе меня одели: выдали валенки, платье, пальто и шаль. Жила я в девяти километрах от учебы, но четыре класса окончила с отличием. И все, на этом мое учение оборвалось – стала работать в лесу.
У нас в полукилометре от дома был лагерь заключенных, а в трех километрах – лагерь военнопленных, итальянских фашистов. Они все работали на лесоповале, а мы ходили собирать шишки сосны – их отправляли в сушилку и потом привозили семена. Мы копали, сеяли, растили рассаду сосны, потом сажали. Сколько я лесу перепилила, сколько посадила, сколько пережгла в уголь – не сосчитать. В войну нам давали план: набрать муравьиного спирта, кору крушины, кору молодой ивы, насушить ягод малины, черники, насобирать ликоподий (это шло в госпиталь). Драли корень бересклета – на каучук. Мы были сильнее лошадей, а ведь мне исполнилось всего двенадцать лет! Но я в те годы сорвала желудок, как мне потом сказал рентгенолог, почти на шесть сантиметров.
Летом косили: тонну сена государству и только потом себе. Косили мы с мамой, я и косу сама отбивала, точила пилу, плела из бересты не лапти, а такие бахилы – они высокие, как калоши. В них и ходили по лесу.
В 1944 году в армию забрали старшего брата, ему было семнадцать лет. Он прослужил семь лет.
Отдохнуть нам, детям, было негде, у нас даже пруда не было. Мы ходили на костер, но в войну нам запретили жечь, потому что летали фашистские самолеты (мы их различали по гулу). Фашисты могли увидеть костер, принять нас за партизан и разбомбить с воздуха. Помню, как приезжал нарочный, сообщал, что делается на фронте, привозил газеты. Мы резали их на ленты и клеили на окна, а вечером вешали одеяла, чтобы не видно было света. Выжили, от голода спасла корова, но ведь нужно было сдавать государству молоко и масло. Горя хватили все.
Война кончилась. Старшие мои сестры вышли замуж, в 1951 году пришел из армии брат, а отец наш так и не вернулся.
И после войны – не легче
В бараке рухнула крыша – семьи расселили по разным кордонам. Наш назывался Дюковский. Старший брат сразу уехал в город, а мы с младшим работали – добывали торф вручную. Лето отработали, а осенью и младшего забрали в армию. Я одна осталась добытчица: мать без пенсии, и за отца ничего не получали. А тут еще беда: лесник выгоняет из квартиры, нашел уже жильцов. Я уже взрослая, мне 21 год, пошла в райком партии, но ничего не добилась.
Мы написали письмо в Москву, послали трудовую книжку папы. Книжку нам прислали обратно и, наверное, дали нагоняй нашему руководству, потому что нагрянула комиссия, целая машина. Вот уж досталось леснику! Нас перевели на другую квартиру, дали огород, участок под картошку и участок, чтобы накосить сена для коровы, обеспечили дровами. Лесник думал, что он царь и бог, грозил мне: «Я с тобой разделаюсь!» Я его очень боялась, ведь кругом лес, а я хожу одна.
Работала я на пилораме подрамщиком, за пять километров, платили гроши. Потом ушла в леспромхоз, работала сучкорубом. Там получала хорошую зарплату, помню, была столовая в лесу – вагончик, кормили хорошо.
Замуж вышла в 27 лет, у меня двое детей. Жили в поселке. Было большое хозяйство, но потом все продали и в 1970 году купили дом в Суздале.
На жизнь не жалуюсь
Старшая сестра и братья с семьями уехали на Украину, к ним уехала мама и там умерла. И братьев уже нет, молодые ушли в мир иной… Осталась сестра, она 1929 года рождения, почти сто лет ей – даже не верится.
Дети мои давно взрослые, дочь живет со мной, у нее два высших образования, а зарплата мизер. Сын окончил техникум и больше учиться не стал, сказал, что не всем быть учеными. Дом купили на краю города, отопление было печное, вода на соседней улице. Но со временем все наладилось: провели воду, газ. Проложили асфальт. Очень много зелени, весной все в цвету. Суздаль – город маленький, туристический, много церквей, три монастыря. Город чистый, зеленый и самый дорогой в области.
На жизнь я не жалуюсь, живем хорошо, пенсия нормальная да добавляют за инвалидность. Хватает, только лекарства дорогие. Живу на таблетках, в больницу не хожу, не могу, да и мы там не нужны, выгоняют из кабинета. Таких, как я, тысячи, - дети войны, безотцовщина, но все вынесли: и голод, и холод, и страшную нищету».