Я сразу поняла, что это дурной знак.
Ботинки стояли прямо посреди прихожей — старые, заломленные, будто кто-то вставал на носки, пятки протёрты, шнурки выцветшие.
И главное — пустые.
Я не ставила.
Сашка мёртв уже третий год, и эти ботинки я сожгла своими руками, на даче, в железной бочке, вместе с его армейскими письмами, кепкой и рваным рюкзаком.
Я тогда сказала себе: хватит. Плакала, орала в лес, материлась на всю Ивановскую — но избавилась. Чтобы не напоминало. Чтобы не преследовало.
А тут — стоят.
— Это ты? — спросила я у Насти, дочери.
Та только плечами пожала:
— Мам, какие ещё ботинки? Я с утра в фитнес, потом к Лерке, потом на работу. Ты чего?
Я чего. Я чего…
К вечеру они исчезли. Я подошла — пусто. Пыль на полу, как и была. Только на стене рядом отпечаток — как будто кто-то ладонью коснулся. Мужская ладонь. С чернильным следом.
У Сашки вечно пальцы в краске были, пока он чертежи чертил в конторе своей.
— Ты зачем их поставила туда, тварь?! — визжала я на Людку, его сестру. — Ты, небось, нашла где-то в гараже и решила меня добить? Да?!
— Ты с ума сошла, Нинка?! — кричала Людка, — Я к твоей двери не подходила! Он же тебе снится, вот и чудится!
— Мне не чудится! Я видела, слышала — он был в доме!
— Он умер, поняла?! У! Мер! Его машиной переехало в Твери, ты ж сама хоронить ездила!
— А тело ты видела?! В гробе?! Нет?! Вот и я не видела!
С этого всё и началось.
Я закопалась в документы. Обзвонила всех. Даже этого мента, с которым у Сашки был конфликт на работе.
Все твердили одно: погиб, погиб, погиб. На переходе, в наушниках, фура. Без опознавательных. Опознали по записям в телефоне и куртке.
Но я видела его ботинки. Я не сошла с ума.
А потом — звонок.
— Алло, это почта?
— Нет, вы ошиблись.
— Нинка? Это ты?
Я встала. Телефон чуть не выронила.
Голос.
Сашкин.
— Я не могу объяснить. Мне нельзя. Я просто хочу, чтобы ты не искала.
— Ты где?!
— Прости меня. За всё. За ботинки. За Настю.
— ЧТО С НАСТЕЙ?!
— Она не твоя.
Я повисла на телефоне. Гудки. Всё. Потом пустота.
Настя вышла из ванной. В розовом халате. Мокрые волосы, любимая дочка.
— Мам, ты чего такая?.. Белая как стена.
Я смотрела на неё. Двадцать три года. Моё солнце. Или не моё?..
Я сделала тест. ДНК. Втихаря.
Сравнила с анализами из поликлиники Сашки. Ещё до смерти.
Не совпало.
Ни с ним. Ни со мной.
Я не знала, как жить. Смотрела на неё — и всё время слышала в голове:
"Она не твоя. Не твоя. Не твоя."
Я вызвала Людку.
— Говори. Всё.
Она плакала. Бормотала. Потом — призналась.
— Ты в коме лежала, три месяца. После выкидыша. В больнице ребёнка подкинули. Сказали, отказная. А Сашка… он не выдержал. Подписал. Взял Настю как родную. Он хотел забыть. Стереть. Начать с нуля.
— А я?! — кричала я. — Я?! Меня спросили?!
— Он боялся, что ты не переживёшь ещё одну смерть. Что сойдёшь с ума.
— Так я и сошла!
Я ушла.
Сняла комнату на окраине. Ту самую, где мы с Сашкой когда-то жили — студенческую, с облезлой кухней и пыльной люстрой.
И в ту же ночь — ботинки.
Снова. У порога. Только теперь с запиской.
Почерк его. Кричащий, злой.
"Ты нашла правду. Уходи, пока не поздно. Настя не виновата."
Я вернулась.
Обняла Настю. Заплакала.
— Мам… — только и сказала она. — Мам, не бросай меня.
— Никогда, — ответила я. — Даже если ты не моя. Сердцем — ты моя. Поняла?
Через неделю нашли тело.
Мужчина. В реке. Паспорт — Александр К.
Но лицо — изуродовано. Не узнать.
Ботинки — те самые.
Судмедэксперт сказал: смерть наступила три года назад. Совпадает с датой.
Но я знаю.
Кто-то жил в моей тени. Входил в мой дом. Ставил ботинки.
Сашка…
Он вернулся. Чтобы сказать правду.
А теперь — ушёл. Навсегда.