Утро выдалось серым и тягучим, будто сама усталость пропитала воздух. Я закрыла за собой дверь, сбросила сумку на пол и, не включая света, побрела к дивану. Ночная смена в больнице вытянула из меня все силы — руки дрожали, веки налились свинцом, а в висках стучало одно и то же: «Спать, спать, спать...»
Я плюхнулась на подушку, не раздеваясь, только скинула туфли, которые жали пальцы. Комната плавала перед глазами — тени от шкафа, полоса света из-за шторы, пылинки в воздухе. Я зажмурилась, пытаясь прогнать назойливые блики, и уже почти провалилась в сон, когда почувствовала — что-то не так.
Тишина.
Не та, что бывает в пустой квартире, а густая, придавленная, будто кто-то затаился и не дышит. Я приоткрыла глаза и увидела его.
На подоконнике сидел мужчина.
Спиной к окну, одна нога подтянута к груди, другая свисала вниз. Голый торс, бледный, почти синеющий в полумраке, и джинсы, потертые на коленях. Лица я не разглядела — оно тонуло в тени, но чувствовала его взгляд.
Сердце замерло, потом забилось так, что в ушах зазвенело. Я впилась пальцами в одеяло, не в силах пошевелиться.
— Кто... — голос сорвался в шепот.
Мужчина не ответил. Он медленно спрыгнул с подоконника, босые ступни бесшумно коснулись пола. Шаг. Еще шаг. Он шел к центру комнаты, не торопясь, будто просто разминал ноги после долгого сидения.
— Уходите, — прошептала я, но он будто не слышал.
Потом он остановился. Повернул голову в мою сторону — и начал таять.
Сначала расплылись контуры, потом тело стало прозрачным, как дым. Через секунду в воздухе осталась лишь легкая рябь, будто от жары над асфальтом.
Я зажмурилась, вдохнула полной грудью — и открыла глаза.
Комната была пуста.
Сон не шел. Я ворочалась, кусала губу, прислушивалась к каждому шороху. Может, галлюцинация? Переутомление? Но нет — я слишком ясно видела его, даже запомнила шрам на ребре, темную полосу вдоль боков.
Утром, когда солнце уже било в окна, я набралась смелости и подошла к подоконнику. Ни следов, ни запаха, ничего. Только я и моя трясущаяся тень на полу.
— Ты в порядке? — соседка Катя замерла на пороге с пакетом молока. — Лицо белое, как мел.
Я молча кивнула, потом не выдержала и выпалила:
— Вчера... у меня тут кто-то был.
— Воры? — Катя нахмурилась.
— Нет. — Я обвела комнату взглядом. — Мужчина. Сидел вот тут. Потом встал и... исчез.
Катя застыла. Потом медленно поставила пакет на стол.
— Как он выглядел?
Я описала: голый торс, джинсы, шрам. Катя побледнела.
— Это... — она облизала губы. — Это похоже на Николая.
— Кто?
— Свёкор хозяйки. Он... — Катя замолчала, потом добавила тихо: — Его год назад машина сбила. Возвращался с рыбалки, снял футболку — жара стояла. В джинсах и был.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— И... он тут жил?
Катя кивнула.
— В этой комнате. Любил на подоконнике сидеть — курил, на улицу смотрел.
Я посмотрела на подоконник. Теперь он казался чужим.
— Почему он... явился?
Катя пожала плечами.
— Может, проверить, кто тут теперь живет. А может... — она замолчала.
— Что?
— Может, ты просто напоминаешь ему кого-то.
Вечером пришла хозяйка, Анна Ивановна. Маленькая, сухонькая, с руками, вечно пахнущими луком.
— Катя рассказала, — сразу сказала она, усаживаясь на стул. — Про Колю.
Я молча кивнула.
— Он хороший был, — Анна Ивановна провела ладонью по колену. — Только вот... после смерти не ушел, видно.
— Он... часто является?
Старушка вздохнула.
— Раз в полгода кто-нибудь да видит. То шкаф скрипнет, то тень мелькнет. А в прошлом году студент один ночью его у печки видел — думал, грабитель, чуть не сердце схватил.
Я сжала чашку в руках.
— И что... делать?
Анна Ивановна подняла на меня мутные глаза.
— Ничего. Он не злой. Просто... забыл уйти.
Она встала, поправила платок.
— Если еще появится — скажи ему, что все в порядке. Что мы помним.
Я хотела спросить, не шутит ли она, но старушка уже шаркала к двери.
Он вернулся через неделю.
Я сидела за столом, пила чай, когда краем глаза заметила движение. Он стоял у печки — тот же голый торс, те же джинсы. На этот раз лицо было видно — широкое, с грубыми чертами, глаза глубоко посажены.
Я не шевельнулась.
Он посмотрел на меня, потом на чашку, и вдруг... улыбнулся. Коротко, будто вспомнил что-то.
— Анна Ивановна просила передать, — я сглотнула. — Что все в порядке. Что помнят.
Его лицо изменилось. Глаза стали мягче. Он кивнул — один раз, четко — и растворился, на этот раз навсегда.
Больше я его не видела. Но иногда, когда ночная смена выматывала меня до предела, и я садилась на подоконник отдышаться, мне казалось, что сзади кто-то тоже устраивается поудобнее, чтобы посмотреть на звезды.
И я не оборачивалась.