Олег смотрел на Лену через дверную цепочку. Пять лет. Пять лет тишины после того, как она пыталась отсудить у их матери квартиру. И вот — стоит на пороге с коробкой пирожных и улыбкой, которую он помнил с детства.
— Лен, какого чёрта?
— Олежик, можно войти? У меня к тебе разговор.
Он снял цепочку. Не потому что хотел. Потому что любопытство оказалось сильнее здравого смысла.
— Я привезла эклеры. Твои любимые, — она протянула коробку. — И... ну... поговорить нужно.
— Говори, — Олег не взял пирожные.
— Тут неудобно. Может, на кухню?
Она уже пошла по коридору, как будто жила здесь вчера. Олег поплёлся следом, чувствуя, как в животе скручивается знакомая тревога.
— Слушай, братик... — начала Лена, усаживаясь за стол. — Я переезжаю в Питер. Антону учиться нужно, а тут — глухомань. Но пока жильё ищу... может, временно прописаться? На месяцок-другой?
Олег медленно сел напротив.
— Прописаться. Здесь.
— Ну да! Это ж наш дом, детство наше. Помнишь, как в прятки играли? Как мама пироги пекла?
— Помню, как ты на маму орала. Помню, как документы на квартиру требовала.
Лена поморщилась:
— Оль, ну прошло же! Я была дурой, согласна. После развода крыша поехала. Но сейчас — другое дело. Родственники должны помогать друг другу.
— Родственники...
— А кто же ещё? — она наклонилась вперёд. — Смотри, мне нужна просто регистрация. Для Антона, в основном. Школа, документы... Ты же понимаешь.
— Понимаю, — кивнул Олег. — Понимаю прекрасно.
Лена расслабилась:
— Вот и отлично! Знала, что ты не подведёшь. А то я уж думала — обиделся ты на меня...
— Ответ — нет.
— Что?
— Нет. Не пропишу. Не временно, не постоянно. Никак.
Лена выпрямилась. Улыбка растаяла.
— Оля, ты серьёзно?
— Очень.
— Но почему? Я же объяснила — это временно! Месяц, максимум два...
— Лена, ты пыталась отобрать у нашей матери единственное жильё. Тащила её по судам. В семьдесят лет. Понимаешь?
— Это было давно! Я была в отчаянии!
— А сейчас что — не в отчаянии? — Олег встал. — Пятый раз замуж выходишь?
— При чём тут это?
— При том, что ты приезжаешь только когда что-то нужно. Деньги, документы, прописка. А когда мама умирала — где ты была?
Лена побледнела:
— Мама умерла? Когда?
— Полтора года назад. И кто бы тебе сообщил? Ты же сама сказала тогда в суде: "Эта семья для меня мертва".
Наступила тишина. Лена смотрела в стол.
— Я... я не знала...
— Знала бы, если бы интересовалась. Но тебе было не до нас.
Лена вдруг выпрямилась. В глазах появилось что-то знакомое — та же хищная решительность, что и пять лет назад.
— Хорошо. Раз по-хорошему не хочешь — будет по-плохому. У меня есть права на эту квартиру. По закону.
— Какие права?
— Наследственные. Я тоже внучка бабушки. И если ты думаешь, что можешь меня просто выставить...
Олег усмехнулся:
— Лен, а ты проверяла, кому бабушка квартиру завещала?
— Ну... маме, наверное. А теперь тебе.
— Не угадала. Мне. Напрямую. Ещё до смерти. Дарственная.
Лена замерла.
— Ты врёшь.
Олег открыл ящик стола, достал папку с документами:
— Вот справка. Вот печать. Хочешь — перепроверь в росреестре. Бабушка была не дура. Помнила твои "визиты" к маме.
Лена схватила бумаги, пробежала глазами:
— Этого не может быть...
— Может. И есть. Теперь вопросы кончились?
Она швырнула документы на стол и резко встала:
— Понятно. Значит, всё схвачено. Заранее продумано. А я, значит, дура...
— Не я тебя дурой делал.
— Хорошо! — голос сорвался на крик. — Хорошо! Но запомни — родственники всё равно остаются родственниками. Может, не сегодня, не завтра, но понадобится тебе помощь — вспомнишь!
Она схватила сумку и пошла к выходу. На пороге обернулась:
— А эклеры свои забери. Раз такой принципиальный.
Хлопнула дверь. Олег остался один с коробкой пирожных и документами на столе.
Он взял эклер, откусил. Слишком сладко. Приторно.
Потом взял всю коробку и выбросил в мусорку.
Родственники... Какая глупость. Родственники — это не кровь. Это люди, которые рядом, когда трудно. Которые не исчезают, когда нечего взять.
А остальные — просто знакомые с общими генами.
Олег заварил свежий чай и включил телевизор. В доме снова стало тихо. Хорошо тихо.