Каждый вечер, когда рабочие автобусы уезжали в депо, а на улицах начинала копиться темнота, где-то на окраине города зажигался неоновый огонёк. Ларёк стоял на безымянном перекрёстке — старый, облезлый, покрытый ржавчиной. Никто точно не помнил, когда он появился. Одни говорили — с девяностых. Другие — что он стоял там всегда. Но все знали одно: ночью туда лучше не ходить.
Егор возвращался поздно с работы. Было уже за полночь. Магазины закрыты, телефон сел, а перекусить хотелось. Он свернул в сторону перекрёстка, где едва заметно теплился свет. Неон над входом мигал: «24 часа». Дверца ларька открылась с протяжным скрипом.
Внутри сидел продавец — высокий, худой, с лицом, которое будто забыли доделать. Оно казалось расплывчатым, как будто кто-то потёр его ластиком. Глаза — чёрные ямы, в которых не отражался свет. Он не поздоровался, не спросил, что нужно. Просто смотрел.
Егор сглотнул и указал на лапшу и банку энергетика.
— Сто восемьдесят восемь, — прохрипел продавец.
Егор протянул двухсотрублёвую купюру. Тот небрежно провёл рукой и деньги исчезли. Ни сдачи, ни чека.
— А... ложка есть? — спросил Егор.
Продавец медленно вытянул руку и подал пластиковую ложку, которая была слишком длинной. Ручка из жёлтого пластика тянулась и тянулась, как будто не имела конца. Но Егор всё равно взял её.
Он вышел, чувствуя спиной, как за ним закрывается дверца — будто не ларёк, а челюсти. Начал есть, прямо на остановке. Сначала всё было нормально. Но потом... что-то хрустнуло. Не лапша. Не специи.
Он достал изо рта нечто — тёмное, тёплое, напоминающее коготь.
Через пару дней в новостях сообщили: опять пропал человек. На перекрёстке нашли пустую пачку лапши и пластиковую ложку. Только ложка была сделана не из пластика, а из чего-то, напоминающего кость. И она тоже была слишком длинной.
С тех пор никто не решался ходить к ларьку ночью.
Но свет всё ещё горит.
И продавец всё так же сидит внутри.
Ждёт.