«Маленькие люди творят большие ужасы, когда им дают в руки слишком много власти»
Николай Бухарин, предположительно о Ежове
Пока он был у руля, его имя произносили с дрожью, шепотом. А после - просто вычеркнули. Из разговоров, учебников, из памяти. Как будто и не было человека, в чьих застенках исчезали списками: по 100, 200, 600 человек за ночь. Как будто «ежовщина» — какое-то атмосферное явление, а не дело рук конкретного человека с именем, биографией и кривыми строчками в анкетах.
Он был маленького роста — 151 сантиметр. Шепелявил. Всего образования - 3 года начального училища. Ни знаний, ни ума, ни явных талантов. В другие времена он так бы и остался вечным писарем, благо писать худо-бедно научился. Но пришло «время Ежова».
Сталин таких людей ценил: молчаливых, исполнительных, без биографии. Идеальный винтик. Тем более что винтик сам мечтал стать колесом.
Он обманул в анкете. Превратив Мариамполь (а может, Тулу) в Санкт-Петербург. Отца, предположительно, служителя земской стражи - в рабочего. Как, впрочем, и себя из помощников портного перевел в помощники слесаря Путиловского завода. Да и кто станет проверять. Пролетарий - лицо идеологически неприкосновенное. Потом приписал еще. И еще.
В жизни Ежова, как и в его анкетах, многое вызывает вопросы. Жаль, что правдивых ответов уже не получить.
Ушел добровольцем на фрон Первой мировой. Но через 2 месяца оказался в тылу и признан негодным к строевой из-за маленького роста, протирая штаны писарем в артиллерийской мастерской Витебска.
Примкнул к большевикам, но в Гражданскую, вместо фронта, оказался саратовской школе радистов. Вот отсюда то он и пополз наверх, как муравей, везде оставляя за собой след «идеального исполнителя», с каждым годом все ближе подбираясь к Кремлю. И вот уже член ЦК, заместитель наркома, потом — нарком. Вершина. НКВД.
Говорили, что многим он был обязан Ивану Михайловичу Москвину, одному из самых уважаемых большевиков. Это не помешало Ежову вписать его фамилию в расстрельный список, ведь он, как говорил Москвин, не умел останавливаться.
«Я не знаю более идеального исполнителя. У Ежова есть только один недостаток: он не умеет останавливаться».
Вот и Сталин разглядел в нем цепного пса. «Ежевика» — ухмылялся вождь, видя его фанатичный взгляд.
В 36-м Ежов сменил Ягоду, которого, обвинив в убийстве Максима Горького, Сталин приказал расстрелять.
Под руководством Ежова органы превратились в безостановочный конвейер страха, боли и смерти. Людей брали по плану «вычистить врагов» любой ценой (Приказ №00447 1937 г.) Крестьяне, офицеры, поэты, рабочие — все шли под нож, вернее, под пулю.
1,5 млн арестов, 681 тыс. расстрелов за 1937–1938 годы. Олег Хлевнюк (Сталин: Новая биография, 2015 г.)
Вождь ставил квоты, Ежов приписывал нули: «Лишняя тысяча? Плевать!» Вы только вдумайтесь в это!
Ежов подписывал списки на расстрел не читая, вычеркивая сотни жизней за ночь.
«Лучше перебдеть, чем недобдеть» — скажет он на допросе 1939-м
Лично участвовал в допросах. Иногда спрашивал, глядя в глаза: «Ну что, враг?» Иногда сразу бил. Чаще — сначала издевался. Процессы над Тухачевским и Бухариным - его постановка. «Признания» выбивали током.
Ежов знал, Сталин не щадит слабаков. Он топил свой страх в водке, устраивал пьяные оргии, видимо, чтобы не оставаться один на один со своей совестью. Хотя, была ли она у него?
Роберт Конквест (Великий Террор, 1968 г.) не зрая называет его «фанатиком без совести» и «заложником ужаса»
Но самое жуткое — не в этом. А в том, как быстро все это было забыто.
Падение Ежова было стремительным. Человек, ставший палачом по заданию системы, сам оказался жертвой той же машины. Идеальная марионетка даже в собственной гибели.
В апреле 1939-го его заклеймили за «перегибы» (какая насмешка над его рвением!), арестовали. Допросы продолжались больше года. Били, ломали, заставляли писать признания, как до этого делал он сам И он подписал! Что шпион, что предатель, что вредитель, что агент польской разведки. Все, что надо. В застенках НКВД и не в таком признавались.
4 февраля пуля в подвале Лубянки поставила точку в кровавой истории Николая Ежова. За несколько дней до казни он написал трогательное письмо Сталину. Как ребенок, которого наказали и который все еще надеется, что «отец» услышит. По слухам, он умер с криком: «Передайте Сталину, я за него!»
В истории СССР было немало страшных имен. Но мало кто носил их так неумело, как Ежов. Без харизмы, без масштаба, без идей. Он был исполнителем. Очень удобным.