Олеся вошла в квартиру, щёлкнув каблуками по кафелю. На ходу скинула туфли, бросила сумку в кресло и сняла пальто. В квартире было темно и тихо, только из кухни доносился негромкий стук ложки о кастрюлю. Олеся зевнула и пошла в сторону ванной.
— Опять ничего не приготовлено, — вдруг раздался из темноты недовольный голос Романа.
Он сидел за столом в кухне, перед ним стояла чашка чая и лежала черствая булка. Его лицо было хмурым, а взгляд тяжёлым.
Олеся устало оглянулась через плечо и, не разуваясь, ответила с раздражением:
— А ты не можешь сам открыть холодильник и разогреть? Руки что ли отвалятся?
Роман отложил ложку и поднялся.
— А ты не хочешь хотя бы раз подумать, что я тоже с работы пришёл? — сказал он, подходя ближе. — Я голодный, устал, а в доме, как в гостинице: пришла, ушла, ни еды, ни тепла, ни слова.
Олеся фыркнула и скрестила руки на груди.
— Я, между прочим, не на диване лежала. Я в салоне, потом бассейн, потом ногти. Я тоже не на курорте.
— Смешно, — буркнул Роман и отвернулся. — В салоне. Всё для себя, всё ради себя. А я кто? Приложение к этой твоей красоте?
Олеся подняла брови и ответила резко:
— Не нравится жена, никто тебя не держит. Хочешь — уходи хоть сейчас. Дверь знаешь где. —Рома замер на секунду, как будто ждал, что она отступит, скажет что-то другое. Но Олеся стояла с вызовом, не отводя взгляда.
— Вот и уйду, — с нажимом проговорил Роман, голос его дрогнул от злости. — Хватит! Я больше не собираюсь жить как квартирант. Меня всё достало: твоя вечная важность, салонная спесь, этот тон!
Олеся отступила на шаг, растерянно улыбнувшись, словно не верила, что он всерьёз.
— Ну и куда ты собрался? — спросила она с издёвкой. — К мамочке?
Роман резко обернулся, уже натягивая куртку.
— Нет. Не к маме, — отчеканил он. — Есть человек, который накормит, выслушает и не станет поучать. Пока мы не любовники, но уже на короткой ноге. И, знаешь что? Я больше не хочу возвращаться в этот холод.
Олеся почувствовала, как в груди всё сжалось, но постаралась сохранить лицо.
— Ну и вали, — бросила она. — Мне только воздух чище станет.
Роман хлопнул дверью так, что стекло в кухонной двери задребезжало. Олеся осталась стоять одна. Она долго смотрела на пустой дверной проём, потом, словно в растерянности, обернулась на кухню. Чайник гудел, и где-то в углу мигала лампочка микроволновки.
— Он шутит… — пробормотала она, подходя к окну. — Он всё равно вернётся. Куда он денется?
На стекле отразилось её лицо: красивое, ухоженное, с дорогой косметикой. И в этом отражении вдруг появилась неуверенность. Что-то дрогнуло. Но Олеся быстро отвернулась и пошла в ванну, закрыв за собой дверь.
— Вернётся… обязательно, — прошептала она, включая воду.
А в это время Роман уже сидел в машине и набирал номер.
— Наташа, ты покормишь меня? — спросил он тихо, словно боялся быть услышанным. — Я еду к тебе…
Прошло три дня. Олеся старательно делала вид, что всё под контролем. Она не звонила первой, ходила по квартире с высоко поднятой головой и убеждала себя, что Роман просто перегорел, как всегда. Уехал к маме, повозмущается и вернётся. Так уже бывало. Правда, никогда раньше он не забирал сразу почти все свои вещи.
Олеся сидела на кухне с чашкой кофе. Вокруг идеальный порядок. Даже ужин был приготовлен, пусть и без особого энтузиазма. Просто так: вдруг придёт.
Она взяла телефон, пролистала чат с Романом. Последнее сообщение его полугодичной давности: «Купи хлеба». Она нажала на его аватарку, смотрела на его фото, сделанное летом на даче. Загорелый, в белой футболке, улыбается.
Олеся вздохнула. С горечью признала: раньше она даже не задумывалась, нужен ли он ей по-настоящему. Он был всегда рядом, пусть как мебель, но был.
На четвёртый день она не выдержала и набрала номер свекрови. Та ответила быстро, как будто ждала звонка.
— Людмила Андреевна, здравствуйте, — сказала Олеся немного скованно. — Простите, что беспокою… Роман у вас?
Свекровь помолчала, потом вздохнула.
— Нет, Олесь. Он ко мне заезжал. Вещи привёз. Но не остался.
— А… — растерялась Олеся. — А где он тогда?
Людмила Андреевна говорила спокойно, но в её голосе слышалась усталость.
— Лучше сама у него спроси. Я не вмешиваюсь. Но ты должна понимать: Рома долго терпел. Он не любит скандалов. Ты всегда резкая, всегда с уколом.
Олеся покраснела, хотя собеседница её не видела.
— Я же не со зла, — пробормотала она. — Это просто… у меня характер такой. Он знает, я люблю его.
— Любишь? — с лёгкой грустью переспросила свекровь. — Любовь — это не про маникюр и укор. Это про тепло. Он с тобой как на экзамене был. Всё время не соответствовал твоему внешнему виду.
— Вы мне тоже в лицо скажете, что я во всём виновата? — воскликнула Олеся, срываясь на эмоции.
— Я не обвиняю, Олесь. Я тебя не осуждаю. Просто ты сама должна понять: семья — это не только быть красивой и делать вид, что всё хорошо. Ромка ушёл не к другой, он ушёл туда, где его принимают таким, какой он есть.
Раздался короткий гудок. Свекровь положила трубку. Олеся сидела, прижимая телефон к уху, ещё долго, будто надеялась, что голос прозвучит снова.
Она не ела, не спала. Ходила по квартире, словно в тумане. И всё чаще ловила себя на том, что боится… боится услышать ответ, но ещё сильнее боится молчания.
Поздним вечером она набрала Романа. Долго гудело. Он не брал. Потом всё же ответил, но без приветствия.
— Это ты? — холодно спросил он.
— Да… — прошептала Олеся. — Я… я хотела поговорить. Просто… Я тогда… перегнула. Это я сдуру. Понимаешь?
Он молчал. В трубке было слышно, как где-то далеко работает телевизор.
— Прости, Ром. Я не хотела. Я просто… Ну, ты же меня знаешь. Я так пошутила. Просто брякнула не то, — проговорила она сбивчиво, срываясь на слёзы.
— А я не шутил, — наконец ответил он, и голос его был твёрдым. — Я устал. Мне надоело жить с женщиной, для которой я мебель. Я нашёл ту, которая рядом.
Олеся вздрогнула.
— Нашёл? — переспросила она хрипло. — Эту… Наташу?
— Да, — сказал он спокойно. — Она простая. Да, официантка. Но она умеет быть настоящей. Она спрашивает, как у меня дела. Она жарит картошку, когда я уставший. Она рядом, понимаешь?
— Она же… она же никто, — прошептала Олеся, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Ты правда променял меня… на это?
Роман помолчал, а потом с иронией произнёс:
— А ты кто, Олесь? Лак, пудра, график процедур? Ты же всё время была сама по себе. У нас был не брак, а глянцевая обложка. Я там не нужен был. Там главное освещение и фильтры.
— Я изменюсь, — вдруг сказала она с надеждой. — Я всё поняла. Я не хочу терять тебя. Вернись, прошу. —Роман не повысил голоса. Но в его тоне не было ни капли сомнения.
— Я не вернусь. Я уже не твой. Я теперь с той, с кем хочу быть. И, кстати, — добавил он, — освободи квартиру. Половину получишь, как положено. Мне нужно место для жизни, а не витрина.
— Ты меня выгоняешь? — спросила она, ошеломлённо опускаясь на пол.
— Я не выгоняю. Я ставлю точку. Прощай, Олесь.
Снова короткий гудок. А потом тишина. Олеся сидела на холодном кафеле и смотрела в никуда. Только сейчас она начала по-настоящему понимать: всё рухнуло и, возможно, навсегда.
Прошло две недели. Олеся жила словно в вакууме. Поначалу пыталась делать вид, что всё нормально, ходила в те же салоны, даже сходила на пилатес, но там вдруг почувствовала себя лишней. Женщины вокруг обсуждали отпуска, маникюр, новых ухажёров, а у неё в голове крутилась одна фраза: «Я ставлю точку».
Ночами она не спала, вспоминая, как Роман раньше приходил с работы и как она даже не отрывала глаз от телефона. Вспоминала его попытки заговорить с ней за ужином, её раздражённое: «Да что ты пристал? Я устала».
Соседка с нижнего этажа, тётя Клава, однажды постучала в дверь и принесла пирожки. Сказала с участием:
— Вид у тебя, Олесенька, как будто с поезда сошедшая. Может, в деревню к маме съездишь, проветришься?
Олеся слабо улыбнулась и поблагодарила, но пирожки так и остались нетронутыми.
Однажды утром, сидя на кухне, она вдруг резко поднялась. В голове стучала мысль: «Я должна её увидеть. Посмотреть в глаза этой... этой Наташе. Что он в ней нашёл? Почему?»
Через знакомую она узнала, в каком кафе работает Наташа. Небольшое, на окраине города, в нём пахло кофе, пирогами и чем-то домашним. Олеся пришла туда намеренно в самый пик обеда. Встала в очередь, рассматривала зал, прикидывая, где она… та самая. И вскоре заметила: невысокая, в фартуке, с простой причёской, подавала мужчине тарелку супа и улыбалась тепло, как будто знала его сто лет.
Олеся подошла к кассе. Наташа заметила её первой и замерла.
— Здравствуйте, — первой произнесла официантка, убирая со стола пустую кружку. — Вы… Олеся, да?
— Узнала? — с нажимом сказала Олеся, приподнимая подбородок.
Наташа вытерла руки о фартук, шагнула ближе и мягко кивнула.
— Рома показывал фотографию. Говорил, что вы очень красивая.
Олеся дернула плечом, взгляд её стал холодным.
— Ты, наверное, гордишься? Отбить мужа у красавицы не каждый день такое случается.
Наташа опустила глаза, потом спокойно подняла взгляд.
— Я никого не отбивала. Он пришёл сам. Никто его не тянул. И... не муж он уже вам, насколько я поняла.
— А ты кто ему? — резко спросила Олеся. — Новая хозяйка? Кашку варишь, за ручку водишь?
Наташа вздохнула, но не вспылила.
— Пусть я не красивая и не модная, но я с Ромой разговариваю. Я его слушаю. Когда он приходит уставший, я его кормлю, помогаю душ принять. Когда ему плохо, я стараюсь успокоить.
Олеся медленно опустилась за свободный столик и провела рукой по столешнице. В голосе её теперь не было злости, только усталость и горечь.
— Я думала, что мужчинам нужно одно… чтобы женщина выглядела хорошо. И я старалась. Я была лучше всех.
Наташа подошла ближе, встала напротив.
— Ты, действительно, красивая, — тихо сказала она. — Только ты думаешь только о себе. Рядом с тобой нет места другому человеку, только зеркалу.
Олеся вскинула взгляд, но в нём уже не было злобы. Только боль.
— А ты… Ты ведь даже не его уровня. У тебя ни образования, ни карьеры. Он говорил, что у него амбиции…
— А знаешь, — перебила Наташа, — он говорил, что дома больше всего мечтает просто о тарелке супа и чтобы его никто не высмеивал. Ты знала, что он хотел завести собаку?
Олеся удивлённо нахмурилась.
— Какую собаку?
— Лабрадора. А ты в ответ тогда сказала: «Я не собираюсь дышать шерстью и выгуливать псину в пять утра». Он мне это рассказывал, как после твоих слов он месяц молчал про мечту. А потом сказал, что не хочет больше мечтать.
Олеся закрыла лицо руками. Слёзы выступили сами собой, неожиданно даже для неё.
— Я… Я ведь правда его любила. Просто не умела быть… ну, вот как ты.
Наташа кивнула, но без торжества, без превосходства. Только с пониманием.
— Я не лучше. Я просто стараюсь быть женщиной, а не фасадом. Ты, может, и любила… но любви без участия не бывает. Её надо показывать. Хоть чай налить. Хоть сесть рядом. Хоть обнять.
Олеся встала, вытерла лицо и бросила в ответ:
— Я всё поняла, — сказала она тихо. — Удачи вам....
Наташа хотела было что-то ответить, но Олеся уже развернулась и вышла из кафе. Она шла по улице, не разбирая дороги, и только одна мысль крутилась в голове: «Я ведь действительно всё испортила. А ведь могла быть рядом. Могла. Но не умела».
Прошёл месяц. Олеся съехала с квартиры, которую они с Романом считали «семейным гнездом». Половину от вырученных денег он перевёл ей на счёт. Остальное оставил себе. Разговор по документам был сухой, короткий, всё через нотариуса. Он не позвонил ей ни разу. И она не звонила. Не потому что гордость, просто поняла: все бессмысленно.
Старые платья, бренды, косметику Олеся сложила в коробки и отвезла в пункт помощи нуждающимся. Её отражение в зеркале изменилось: без маски, без искусственного блеска. Простое лицо. Натуральные волосы. Она больше не делала ресницы и не мчалась в салон по субботам.
Работу в офисе она бросила сама. Подруга подсказала: в цветочном магазине у метро искали продавца. Зарплата небольшая, но атмосфера совсем другая: живая, тёплая. Там пахло землёй, лавандой, розами и вечно чем-то зелёным. Впервые за долгое время Олеся не чувствовала спешки. Её не ждали вечеринки, ей не нужно было нравиться. И было как-то… легче.
Однажды, в будничный серый вечер, вошёл Роман. Просто взялся за ручку стеклянной двери, зазвенели колокольчики, и он шагнул внутрь.
Олеся, наклонившись над ведром с розами, не сразу заметила. Только когда подняла голову, глаза их встретились. Он был в пальто, с усталым, но спокойным взглядом.
— Здравствуй, — сказал он негромко, подходя ближе. — Не ожидал тебя здесь увидеть…
Она медленно выпрямилась и чуть улыбнулась.
— Привет, — ответила она. —Работу решила сменить. Ты… по делу?
Роман окинул ее взглядом, потом посмотрел в сторону витрины.
— Лаванда. Наташа любит лаванду. А у вас… вроде, я видел в окошке.
Олеся сомкнула губы, отвела взгляд, пошла к холодильнику. Доставала пучки, аккуратно собирала букет. Руки её дрожали, но она не подала виду.
— У вас уютно, — вдруг сказал он, разглядывая полки.
— Здесь хорошо, — спокойно ответила она, не оборачиваясь. — Тишина. Цветы говорят больше, чем люди.
Роман усмехнулся, но без иронии.
— Ты изменилась, Олесь.
Она поставила букет на прилавок и впервые посмотрела ему в глаза.
— Жизнь меня изменила или заставила измениться. —Роман смотрел на неё ещё мгновение. Затем сказал:
— Спасибо за букет. Наташа обрадуется.
— Передай ей привет, — сказала Олеся тихо.
Он ушёл. Колокольчик звякнул снова. А она осталась стоять среди цветов.
Олеся знала: Рома уже не вернётся. Но теперь это не было трагедией. Это была просто жизнь. И она принимала её такой, как есть.