Ночь на федеральной трассе «Лена» — это не просто темнота. Это состояние души. Вязкая, чернильная, почти осязаемая пустота, в которой твой КамАЗ — единственный оплот жизни на сотни километров вокруг. Фары выхватывают из мрака лишь убегающую ленту разбитого асфальта да частокол почерневших от времени лиственниц. Остальной мир перестает существовать. Есть только ты, гул дизельного двигателя, которому ты доверяешь больше, чем иному человеку, и треск рации — твой единственный голос в этой бездне.
Меня зовут Семён. Я дальнобойщик. Как и мой отец, и, кажется, как и дед. Это у нас в крови — крутить баранку, жечь солярку и мерить жизнь перегонами от загрузки до выгрузки. Для кого-то — адская рутина, для меня — медитация. Здесь, в кабине, в моей передвижной крепости, я остаюсь наедине со своими мыслями. И этой ночью они были не самыми веселыми. Лена, жена, опять просила бросить это дело. «Сёма, ну сколько можно? Машка уже в школу скоро, а отца видит по праздникам. Опасно это, да и денег тех не стоит». Она была права, конечно. Но что я еще умею? Только это. Дорога — мой наркотик и мое проклятие.
Рация молчала уже часа три. Пятнадцатый канал, канал дальнобойщиков, обычно гудит, как растревоженный улей, но здесь, на якутском отрезке, эфир был девственно чист. Тишину нарушал лишь ровный гул моего «старичка» да редкое пощелкивание статики. Я как раз допил остывший чай из термоса, когда из динамика раздался хрип.
— Кхх... Коллеги, кто на связи? Прием.
Я вздрогнул от неожиданности. Голос был молодой, срывающийся, полный паники.
— Пятнадцатый на приеме, — ответил я, поднося тангенту ко рту. — Семён на связи. Что стряслось, браток?
— Слава богу... — в голосе прозвучало откровенное облегчение. — Мужики, помогите, Христом богом молю! Я с тракта съехал... Тут... тут что-то случилось!
— Спокойно. Координаты давай. Где ты?
В ответ — прерывистое дыхание и треск.
— Не знаю... кхх... Съезд на старый зимник, километров двадцать после Нерюнгри в сторону Якутска... Указатель еще такой, самодельный, «Озерный». Я... я за ним пошел. Сломался. Рация еле тянет. Павел меня звать...
Я нахмурился. Съезд на «Озерный» я помнил. Гиблое место. Старая лесовозная дорога, которую не чистили лет двадцать. Туда даже местные не совались.
— Павел, ты чего туда полез? Там же глушь непролазная.
— Да черт меня дернул! — почти взвизгнул он. — Думал, срежу... Мужик на заправке сказал... Сёма, тут не просто поломка. Тут следы... кровь... Я боюсь из кабины выйти. Помоги, а?
В его голосе звенел неподдельный, животный ужас. И я, хоть и проклинал про себя этого идиота, не мог не ответить. На трассе свои законы. Бросишь ты — бросят и тебя.
— Держись, Павел. Я разворачиваюсь. Буду минут через сорок. Не выключай рацию.
Развернуть груженую фуру на узкой трассе — тот еще цирк. Но я справился. Сердце стучало как-то неровно. Не от маневра. От голоса Павла. Что-то в нем было такое, что заставило кожу покрыться мурашками.
Через полчаса я нашел этот съезд. Кривой деревянный столб с выцветшей надписью «Озерный». Дорога, уходящая в черную пасть тайги, напоминала вход в преисподнюю. Я глубоко вздохнул и, перекрестившись по старой отцовской привычке, свернул.
Ветки скребли по кабине, как когти. Дорога была ужасной, мой КамАЗ ревел, но упрямо полз вперед. Рация шипела.
— Павел, я на зимнике. Сколько еще ехать?
— Недалеко... Сёма, ты один?
— Один, а кто ж еще.
— Хорошо... хорошо... — прошептал он, и этот шепот мне совсем не понравился.
Еще через десять минут фары выхватили из темноты силуэт. Фура. Старенький «американец», стоящий под углом к дороге, будто водитель пытался в последний момент уйти от столкновения с невидимым препятствием. Я остановился в нескольких метрах, заглушил мотор. Тишина обрушилась на меня, густая и зловещая.
— Павел, я на месте. Выходи.
Ответа не было.
Я взял с пассажирского сиденья тяжелый фонарь, больше похожий на дубинку, и вылез из кабины. Холодный воздух тут же обжег легкие. Лес стоял вокруг черной стеной, ни звука, ни шороха. Полная, абсолютная, мертвая тишина.
Я подошел к американской фуре. Дверь со стороны водителя была распахнута. Я посветил фонарем внутрь. Картина была странной. На сиденье лежал раскрытый термос, из него еще шел парок. В подстаканнике — недопитая чашка кофе. На приборной панели — фотография: улыбающийся мужчина, женщина и двое детей. Наверное, Павел со своей семьей. Но самого Павла не было.
— Павел! — крикнул я. Лес сожрал мой голос, не вернув даже эха.
Я обошел фуру. На земле, в слабом свете фонаря, я увидел то, о чем говорил Павел. Следы. Не его. Огромные, босые, словно от человека-великана, но с какими-то странными, длинными пальцами. Они вели от водительской двери в чащу. Рядом с ними виднелись следы волочения и несколько бурых, уже замерзших пятен на утоптанном снегу.
Меня пробил холодный пот. Это не было похоже на нападение зверя. И уж точно не на разборки. Это было что-то... другое. Неправильное. Я попятился к своему КамАЗу, решив, что лучшее, что я могу сделать — это вернуться на трассу и вызвать МЧС и полицию.
Я уже взялся за ручку двери, когда моя рация в кабине снова ожила. Но голос был уже другим. И от этого голоса у меня заледенела кровь в жилах.
— Сёма... Сёмочка, помоги мне...
Это был голос Лены. Моей жены.
Я замер, вцепившись в холодный металл двери. Этого не могло быть. Лена дома, в тысяче километров отсюда. Это помехи. Галлюцинация. Что угодно.
— Лена? — выдавил я, понимая, как глупо это звучит.
— Да, это я... Сёма, я здесь, в лесу... Я поехала за тобой, хотела сюрприз сделать... Машина сломалась... Мне так холодно и страшно... Иди сюда, милый, я тебя вижу.
Голос был абсолютно идентичен. Те же интонации, то же ласковое «Сёмочка», от которого у меня всегда теплело на душе. Но сейчас оно вызывало первобытный ужас. Мой разум кричал, что это ложь, подстава, ловушка. Но сердце... сердце сжималось от знакомых ноток отчаяния.
— Где ты, Лена? — спросил я, мой собственный голос дрожал.
— Иди на свет моего телефона... Прямо в лес, за фурой Павла. Я тут, недалеко. Пожалуйста, Сёма, быстрее...
Я посветил фонарем в указанном направлении. Глухая, непроглядная чаща. Никакого света.
— Я не вижу света, Лен.
— Он слабый... Аккумулятор садится... Иди на мой голос, родной. Я буду звать тебя.
Это был бред. Полный, абсолютный бред. Но что, если?.. А вдруг?.. Эта мысль, крошечная и ядовитая, проникла в мозг. А вдруг это немыслимое, безумное совпадение? Вдруг она и правда здесь? Могу ли я рискнуть и просто уехать?
И тут рация заговорила снова. Новым голосом. Тоненьким, детским.
— Папа... папочка, мне страшно! Тут дядя какой-то... он...
Это был голос Машки. Моей шестилетней дочки.
Всё. Это был конец моей рациональности. Мое сердце разорвалось на миллион ледяных осколков. Я больше не думал. Я не анализировал. Я представил свою маленькую девочку, свою Машу, там, в этой черной, холодной тайге, и внутри меня все оборвалось.
— Иду! Машенька, я иду! — заорал я в пустоту и, забыв про все на свете, бросился в лес.
Фонарь выхватывал из темноты уродливые стволы деревьев, корявые корни, похожие на скрюченные пальцы. Я бежал, не разбирая дороги, ломая ветки, спотыкаясь и снова поднимаясь.
— Маша! Лена! Где вы?!
— Сюда, папа, сюда! — голос дочери прозвенел кристально чисто, но уже не из рации. Он раздался откуда-то справа, из-за темной, корявой лиственницы. Он вел меня, как путеводная нить.
Я бежал минут десять, может, пятнадцать. Легкие горели, ноги подкашивались. Лес становился все гуще, все мрачнее. Я вдруг понял, что уже не найду дорогу назад. И голоса вокруг меня стали меняться. Они перетекали один в другой, звуча то слева, то справа, то прямо в голове.
— ...быстрее, Сёма, а то замерзнем... — шептала Лена.
— ...папочка, я боюсь темноты... — плакала Маша.
— ...сынок, ты всегда был хорошим мужиком, не бросай своих... — вдруг раздался хриплый бас моего покойного отца, умершего пять лет назад.
От этого голоса я споткнулся и упал на колени. Дыхание перехватило. Существо, которое играло со мной, не просто копировало голоса. Оно знало. Оно копалось в моей памяти, в моей душе, вытаскивая оттуда самое дорогое, самое сокровенное, и превращало это в оружие.
Я лежал на снегу, обессиленный, раздавленный. Я понял, что нет ни Лены, ни Маши. Есть только ловушка. И я уже в ней.
— Что... что тебе нужно? — прошептал я, обращаясь к лесу, к самой тьме.
Голоса смолкли. Наступила тишина. А потом из темноты впереди раздался знакомый панический голос Павла, но теперь он звучал прямо у меня в голове:
— ...помоги... — а потом он засмеялся. Тихим, булькающим смехом. — ...помоги ему... прийти к нам...
Я поднял голову. Впереди, метрах в двадцати, я увидел источник слабого света. Не телефон. Старая, вросшая в землю охотничья заимка. В единственном окошке горел тусклый огонек керосиновой лампы. Голоса у меня в голове снова зазвучали, теперь все вместе, зовя меня в эту избушку. Обещали тепло, покой, говорили, что все будет хорошо.
Собрав последние силы, я поднялся. Я должен был увидеть. Увидеть, что это за тварь.
Дверь избушки была приоткрыта. Я толкнул ее. Внутри, за столом, сидел человек. Это был тот самый парень с фотографии из фуры. Павел. Он сидел спиной ко мне, ссутулившись, и смотрел на керосиновую лампу.
— Павел? — тихо позвал я.
Он медленно, с каким-то жутким скрипом, будто его шейные позвонки были сделаны из сухого дерева, повернул голову.
Его глаза были пустыми. Абсолютно белыми, как молоко. На лице застыла слабая, идиотская улыбка. А когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, я понял все.
Из его рта полился не его голос. А мой.
— ...Есть только ты, гул дизельного двигателя... и треск рации...
Он говорил моими мыслями. Теми самыми, которые были у меня в голове час назад. Он сканировал меня, читал, поглощал. А потом его лицо исказилось, и он заговорил голосом Лены, глядя на меня своими белыми глазами.
— Сёмочка, ты пришел... Мы так тебя ждали...
Павел был не жертвой. Он был приманкой. Марионеткой. А существо... существо было голосом. Лесной эхолов, голосовой хищник, который ловил людей на самое ценное — на любовь и память. Он не рвал когтями. Он разрывал душу.
— Теперь и твой голос будет с нами, — сказало оно устами Павла, но уже голосом моей дочери. — Мы будем звать других. Папа, оставайся.
Я смотрел на эту жуткую куклу, на ее белые глаза, на улыбку, и понимал, что если останусь здесь еще на секунду, то стану таким же. Мой голос, мои воспоминания, вся моя жизнь станет наживкой для следующего бедолаги, который откликнется на зов о помощи.
Первобытный инстинкт самосохранения заорал громче всех голосов в моей голове. Я развернулся и бросился бежать. Обратно, в темноту, в холод, подальше от этого страшного, уютного домика.
За спиной раздавался хохот. Он состоял из десятков голосов. Мужских, женских, детских. Они сливались в чудовищную какофонию. И среди них я слышал свой собственный смех.
Я не помню, как выбрался из леса. Помню только, что падал, поднимался, бежал, пока легкие не начали разрываться. Я вывалился на дорогу рядом со своим КамАЗом, как пьяный. Руки тряслись так, что я еле попал ключом в замок зажигания.
Двигатель взревел, и этот звук показался мне самой прекрасной музыкой на свете. Я развернул фуру, сминая кусты, и вылетел на трассу, не заботясь ни о чем.
В кабине было тихо. Рация на панели молчала. Я был один. И в этой тишине, прямо с пассажирского сиденья, раздался до боли знакомый детский голос:
— Папа, ты куда? Не уезжай! Папочка!
Я заорал. Просто заорал, как раненый зверь. Взглянул на пустое сиденье, откуда шел крик, и ударил по нему кулаком, попадая в пустоту. Я давил на газ, уносясь прочь от этого проклятого места.
Я доехал до ближайшего города и бросил фуру. Просто вышел и пошел на вокзал. Позвонил хозяину, сказал, что больше не работаю. Позвонил Лене, сказал, что люблю ее больше жизни и скоро буду. Она заплакала, спросила, что случилось. Я не смог ей объяснить. Как объяснить, что твой голос, голос твоего ребенка, могут украсть и превратить в наживку для монстра?
Я вернулся домой. Я больше никогда не садился за руль. Я нашел тихую работу в городе, рядом с семьей. Но что-то во мне умерло в той тайге. Я боюсь тишины. Я боюсь телефонных звонков от неизвестных абонентов. Я часто просыпаюсь по ночам от того, что мне кажется, будто из темного угла комнаты кто-то шепчет голосом моей жены или дочери.
Иногда я думаю о Павле. И о тех, кто был до него. О тех, чьи голоса теперь навсегда застряли в той избушке посреди якутской тайги. Они все еще там. Зовут. Ждут. Ищут новую жертву. И я молюсь, чтобы следующий, кто услышит их зов, оказался не таким сердобольным, как я.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #дальнобойщики #крипота