— Слава, вставай! На пару опоздаешь! — громко сказала Анна Александровна, Славина мама.
— Мам, я ко второй пойду, — проворчал сын и повернулся на другой бок.
— Ты просил обязательно тебя разбудить, тебе долги надо по математике сдать.
Сын подтянул одеяло к шее, повернулся лицом к стене и вставать не собирался. Анна Александровна, обычно спокойная и улыбчивая женщина, недовольно тряхнула головой, при этом темные длинные волосы рассыпались по плечам, карие глаза сузились, и она рванула в ванную.
Взяла ковшик, налила прохладной воды и вернулась в комнату сына.
— Слав, если ты не встанешь, я сейчас на тебя воду вылью.
— Ну, мам, — промычал сын, не поверив угрозе.
Анна слегка наклонила ковшик, и вода капнула сыну на лоб. Он вскочил как ошпаренный кипятком, сел на диване, пытаясь открыть глаза, которые от недосыпа открываться не хотели.
Анна Александровна сама преподавала английский в университете. Она прекрасно знала и понимала всю вузовскую «кухню», если сын не сдаст долги, то к экзамену его не допустят.
К тому же в ней острой иголкой засела обида на любимого и единственного сына. Он не раз, просил её разбудить, но каждый раз происходило одно и то же. Он поворачивался на другой бок и сообщал, что пойдет ко второй паре.
Это полбеды, основная причина обиды заключалась в том, что вечером, невинно хлопая карими глазами с длинными черными ресницами, отпрыск спрашивал родительницу: —Ты почему меня не разбудила? Я же просил!
— Вставай, вставай! — подогнала мама сына и чмокнула в щеку, пользуясь моментом, что он сидит, и она может достать до его лица. Когда сын-студент стоит, мама своими 164 сантиметрами может дотянуться только до его плеча.
Слава спустил длинные худые ноги на пол и босиком поплелся умываться и принять душ. Анна Александровна шелестела на кухне обертками от сыра и масла, делала тосты и наливала кофе себе и сыну.
Посвежевший и взбодрившийся после душа, Слава плюхнулся на стул и начал жевать бутерброд.
— Ну, ты жестокая, это же надо, на родного сына вылить ковш ледяной воды! — пробурчал он между жевками и продолжил ворчать:— Сама была примерной студенткой, думаешь и все такие должны быть.
— Ты же сам просил тебя разбудить, а вода только капнула тебе на лоб, да и я не была такой уж примерной.
— Фы зе ф крафным дипломом окончила, — начал Слава с набитым ртом.
— Ну и что, у меня тоже были провалы.
— Фафие?
— Не говори с набитым ртом, такие. Вечером расскажу.
— Фофофо, — ответил сын, уже придуриваясь.
Анна махнула рукой и пошла в свою комнату собираться на работу. Надела прямые черные брюки, шелковую блузку молочного цвета с английским бантом и серый укороченный жакет Шанель. Привычным движением перехватила волосы резинкой несколько раз и закрутила в небрежную гульку.
Вышла в коридор, где сын, прыгая на одной ноге, натягивал кроссовку на другую.
— Мам, пока, — улыбнулся неблагодарный отпрыск и выбежал за дверь.
— Пока, — произнесла Анна с нежной улыбкой, которую уже никто не мог увидеть и оценить. «Красавчик!» — подумала она о сыне с обожанием, хотя понимала, что совершенно необъективна, но поделать со своими чувствами ничего не могла.
Она спокойно вышла из дома, ей-то спешить некуда. Занятия у нее начинались со второй пары. Но она планировала прийти раньше, чтобы принять у своих студентов долги, о которых они вспоминали только накануне сессии.
По дороге на работу Анна вспоминала свои студенческие годы. Училась она и правда в основном на отлично, не потому что особенно старалась, хотя и не без этого. Но в основном за счет хорошей памяти и хорошей же соображалки.
Было несколько моментов, когда «Штирлиц» оказывался на грани провала. Например, когда она сдавала политэкономию социализма.
Готовилась как всегда. Лекции не пропускала, по учебнику учила вопросы к экзамену. В ту сессию им поставили несчетное количество зачетов и семь экзаменов.
До проблемного экзамена она сдала пять из семи, все на отлично. Политэкономия стояла шестым.
Аня как всегда зашла в кабинет в первой пятерке, взяла билет, села готовиться. Тезисно набросала на листочке ответы на вопросы, третьей вышла отвечать.
Преподавательница, женщина средней комплекции с рыхлым круглым лицом неопределенного «взрослого» возраста, может за пятьдесят, а может и за все шестьдесят, молча выслушала, не задала ни одного вопроса, взяла зачетку и поставила оценку.
Аня взяла зачетку и не поверила глазам. Там стояло «удовлетворительно».
Совершенно не поняла, почему та молча поставила тройбан, не спросила ставить или нет, будете пересдавать или нет. Аня видела, как происходит в таких случаях у других.
Она захлопнула зачетку, вышла из кабинета в коридор.
— Пять, как всегда? — спросил однокурсник из параллельной группы, учившийся весьма посредственно.
Она посмотрела на него стеклянными глазами и ответила, — три.
— Три? А нам что тогда делать? — его глаза от ужаса чуть не вылезли из орбит и он заметался по коридору, хватая свои и чужие тетради с лекциями.
Аня медленно собрала свои вещи и побрела на лестницу. Навстречу ей бежала куратор: — Ань, что произошло, почему Степанкина тебе три поставила?
Слух о происшедшем успел дойти до кафедры английского языка.
Аня пожала плечами. Эмоций не было. Эмоции накрыли, когда она пришла домой. Она начала рыдать. Дело было не в тройке, а в непонимании, что такое произошло, и в обиде.
Даже самых заядлых троечников, которых на престижном факультете раз, два и обчелся, обычно спрашивают, ставить тройку или придут на пересдачу. А тут молча влепила уд. после пяти пятерок подряд и спокойненько подала зачетку.
Позвонила куратор, сказала, что попробует договориться со Степанкиной о пересдаче.
Пришла с работы мама и сразу побежала на седьмой этаж к соседке, преподавателю истории КПСС в университете.
Соседка обещала поговорить о пересдаче экзамена со Степанкиной, но призвала не особо надеяться на положительный результат. Рассказала, что когда сама защищала кандидатскую диссертацию, эта дама при голосовании бросила черный шар.
Спросила, в чем Аня ходила на экзамен. Аня ходила на экзамен в черных брюках и красном джемпере, который связала сама. Джемпер с обилием переплетений и ажура, выглядел очень эффектно.
Возможно, она из-за джемпера поставила трояк, сказала соседка. Степанкина сама вяжет и конкуренцию не любит.
В общем, из-за Аниной тройки на уши встали все: кафедра английского языка, кафедра философии, истории КПСС и научного коммунизм и деканат факультета РГФ. Преподавательница по политэкономии согласилась принять пересдачу.
Аня не радовалась. Она не знала, как и что отвечать, уверена была, что лучше, чем в прошлый раз не ответит. Тем более что все два дня до пересдачи провела в рыданиях, переходящих в жалобные всхлипывания.
На пересдачу все-таки пошла. Взяла билет. Что-то ответила. Преподавательница зачеркнула уд, сверху подписала отл. и спросила: — Что же вы в прошлый раз так отвечали?
Ане хотелось спросить, а как я отвечала, что было не так. Но она сдержала свой порыв и сказала, что в тот день у нее болела голова.
Надо было видеть глаза молодого преподавателя педагогики, принимавшего седьмой экзамен в ту сессию, когда он увидел уд., исправленный на отл.
— Какой смелый преподаватель, поставил тройку в зачетку, в которой одни пятерки!
Аня промолчала. Седьмой экзамен сдала, конечно же, на пять.
Вечером сын явился домой в хорошем настроении.
— Мам, спасибо тебе, что меня разбудила. Я все долги сдал, получил допуск к экзамену. Что за косяки у тебя были во время учебы?
Анна Александровна решила не рассказывать сыну об экзамене по политэкономии. В той ситуации за свой провал она назначила ответственной преподавателя, сыну сейчас такой козырь, что в плохих оценках может быть виноват не он сам, а преподаватель, в руки лучше не давать.
Она рассказала ему другой случай, когда стопроцентно накосячила сама. После четвертого курса вместо переводческой практики уехала на турбазу с подругами, а потом гонялась за преподавателем, чтобы сдать ему перевод.
— Сдала?
— Сдала!