К сожалению, подозрения мальчика оправдываются на следующий же день. Как обычно, утром его и остальных слизеринцев будит хриплый голос Кровавого Барона: пролетая между этажами, а то и прямо сквозь кровати, призрак созывает свой факультет.
На этот раз при виде учительского стола сердце у Гарри трепещет от счастья: Северус вернулся – он усталый и невыспавшийся, но столь же непоколебимый. По правую руку от него завтракает подобревший Квиррелл, а еще правее восседает Рубеус Хагрид. Мальчик удивляется: лесничий не частый гость в Большом зале.
Судя по тому, как великан уменьшился в росте, сидит он не на стуле, а на крепкой низкой скамье. Веки у него опухли, руки трясутся так, что стоящие перед ним бокалы пускаются в пляс, разбрызгивая тыквенный сок. Взволнованно моргая, он усердно всматривается в лица завтракающих слизеринцев.
Догадавшись, кого выглядывает старина Хагрид, Гарри привстает со скамьи и машет ему ладонью. Задрожав всем телом, лесничий робко поводит в ответ своей огромной ручищей – в его косматой бороде расползается улыбка, а на его маленькие, похожие на жучков глазки наворачиваются слезы.
В этот самый момент Снегг громко кашляет, поперхнувшись соком… в то же мгновение Хагрид резко меняется в лице.
Поймав на себе тяжелый, полный ненависти взгляд лесничего, Северус только усмехается. Задрав голову, он с вызовом смотрит в его рассерженные глазки – покуда тот, сдаваясь, не опускает их.
– Много же вы п-п-понимаете, Рубеус! – упрекает великана Квиринус Квиррелл.
Голос его, несмотря на заикание, звучит необычайно твердо.
– Радовались б-бы, что в-в-ваш Гарри рос в любви!
– Да уж, та еще радость! – Хагрид всхлипывает.
Не обращая на него внимания, Снегг намазывает тост свежим маслом. Краем уха он слышит, как перешептываются мадам Помфри и Минерва МакГонагалл, сидящие слева от директорского трона.
– Он что, еще здесь?! – возмущается старая целительница.
– А вот представьте себе, Поппи, – профессоресса фыркает, – он здесь и останется!
– Я бы на месте Дамблдора спустила его с лестницы! Ишь, как жует – такой и всеми нами не подавился бы…
…кусок застревает у Гарри в горле. Разумеется, он не слышит, о чем шепчутся профессора, но их лица уже говорят ему о многом. Внутри у него борются два противоречия: с одной стороны, негодование учителей ему понятно – ведь все они были жестоко обмануты. Но с другой, его возмущает их отношение к Северусу – разве он заслуживает такое?
Первым уроком идет Защита от Темных искусств – как и другие первокурсники, в класс Гарри входит с некоторой боязнью. Ему кажется, что все знания высветила из его головы вчерашняя «фотоатака».
К счастью, профессор Квиррелл подумал о том, что всем им необходимо войти в привычную колею, прежде чем приступать к серьезным занятиям. Поэтому, вместо того чтобы давать новые заклинания, он решает повторить изученные.
Разбившись на две группы, ученики Пуффендуя и Слизерина практикуют важные Щитовые чары. При этом первая группа выставляет вперед волшебные палочки и четко произносит:
– Протего!
Из концов палочек вырываются языки холодного, призрачного пламени – раскрываясь, подобно зонтикам, они образуют магические щиты. Вторая группа учеников изображает разгневанных кентавров: вооружившись луками и стрелами с присосками, они атакуют заклинателей – хорошим считается тот щит, что сдержит хотя бы дюжину выстрелов.
В классе Филиуса Флитвика Гарри также не ждет ничего сложного. Урок проходит совместно с гриффиндорцами – заняв себе место, он первым делом ищет глазами приметную рыжую макушку.
Рон и Гермиона сидят рядом друг с другом – увлеченные заданием, они не отрывают взгляда от страусиных перьев, подушек, кубков и прочих предметов, которые необходимо заколдовать. Гермиона кажется мальчику грустной и поддавленной, Рональд – хмурым и усталым… надо будет поговорить с ними! Поддержать их, извиниться за вчерашнее…
Заставив перо взмыть в воздух, сделав мягкую подушку твердой, как камень, Гарри покидает класс Заклинаний. Ему очень хочется нагнать друзей в коридоре, но следующим уроком идет Трансфигурация – опаздывать на нее рискованно. Знал бы он, какой снисходительной будет МакГонагалл! Она даже не вычла Слизерину баллы за то, что ему так и не удалось превратить монетку в лезвие для ножа.
За обедом мальчик садится поближе к дверям – ему не хочется видеть учительский стол и разыгрывающуюся за ним бурю. Когда он доедает бифштекс и печеный картофель, внимание его привлекает хлопанье крыльев. Маневрируя между парящими свечами, к Гарри приближается дряхлая сипуха – он признает в ней почтальона миссис Фигг.
Опустившись в пустую тарелку, сова протягивает лапку с письмом. Недолго думая, юный чародей разворачивает его:
«Гарри, милый мой волшебник!» – гласят выведенные дрожащей рукой строки, – «я рада, что ты теперь знаешь правду! Пожалуйста, прости за то, что мы лгали тебе столько лет. Поверь, у нас не было выбора: Дамблдор никогда не позволил бы Северусу усыновить тебя, а Дурсли – те еще чудовища. Прошу тебя, будь помягче со своим отчимом – он любит тебя, ДО СИХ ПОР любит твою маму и всегда боролся за твое счастье.
P. S. Надеюсь, эти шакалы из Министерства не сильно тебя напугали. С любовью, твоя безчарая тетя Арабелла.»
Спрятав письмо в кармане мантии, Гарри чувствует, как тоска впивается в него своими змеиными зубами… как бы ему хотелось увидеть миссис Фигг! Или другого близкого человека… только не Снегга – пусть лучше это будут Рон и Гермиона!
После обеда должно было идти сдвоенное Зельеварение, но, к превеликой радости Невилла, его отменили.
«Наверное, никто точно не знал, когда вернется папа», – промелькнуло у Гарри в голове.
Все ученики высыпают на лужайки перед замком. Небо затянуто низкими облаками, но ветер стих – многие направляются к стадиону для квиддича, чтобы потренироваться и просто покружить между цветастых башен.
Своих друзей мальчик встречает на берегу озера: сидя на гладких валунах, те переговариваются между собой – кажется, Рональд что-то рассказывает о своей маме.
– РОН! ГЕРМИОНА! – ненароком Гарри вскрикивает так громко, что вспугивает прячущихся в осоке лягушек.
Подпрыгнув от неожиданности, двое первокурсников устремляют на него свои испуганные глаза:
– А-а… привет, Рав… то есть Гарри, – неуклюже протягивает Уизли.
– Как у вас дела? – мальчик присаживается на соседний валун, – я вас вчера даже не видел!
– Репортеры не выпускали нас из вестибюля, – тихо произносит Гермиона.
Голос ее звучит будто издалека или из-за некой преграды.
Вблизи ссутулившаяся девочка выглядит еще более грустной – Гарри замечает, что веки у нее покраснели. Ему становится невыносимо стыдно – вытянув руку, он осторожно кладет пальцы на девичье запястье:
– Мне очень жаль! Правда… поверьте, я этого не хотел! Это все из-за этой штуки…, – в сердцах он хлопает себя по изувеченному лбу.
Молчание: серо-голубые глаза беспокойно бегают по сторонам, карие – по-прежнему круглые от беспричинного страха. Руки у Гермионы дрожат, Рональд же то и дело поглядывает на свои болтающиеся кроссовки.
Больше всего на свете Гарри хотелось бы, чтобы Рон его обругал, а затем – как это частенько у него бывает, обратил произошедшее в шутку… почему они не понимают, что перед ними все тот же Равениус? Как ему доказать, что его слава и известность ничего не значат?
Что-то хрустит у мальчика в правом кармане – он вспоминает о письме.
– Вы получали почту? – начинает он в робкой попытке завязать беседу.
– Я отослала родителям экстренный выпуск «Пророка», – отвечает Гермиона, – они… тоже о тебе слышали. Ответа я еще не получала, но думаю они сильно удивятся, когда узнают…, – она потупляет глаза, – что ты со мной дружишь…
– Как можно с тобой не дружить?! – Гарри выдавливает из себя улыбку, – а ты, Рон?
– Ну-у…, – гриффиндорец отрывает взгляд от кроссовок, – вчера утром папа прислал письмо с предупреждением – мол, чтобы я не грубил репортерам. Еще мама нацарапала какую-то околесицу – одни «охи» да «ахи»… а, еще написал Чарли!
– Чарли?! А что, в Румынии уже тоже все знают?! – по спине у Гарри пробегает холодок.
Рональд мотает головой:
– Не-е, он писал про драконов – к ним в заповедник привезли венгерскую хвосторогу…
– А кто это? – спрашивает девочка.
– Такой огромный драконище – размах крыльев футов восемьдесят, а на хвосте у него метровые шипы.
– Жуть! Как только твой брат их не боится?!
– Ха, да он их обожает! Билл мне рассказывал – у него все стены были облеплены фотографиями всяких ящериц. Мама к нему заходить боялась – они на нее шипели.
Губы Гермионы трогает улыбка. При виде нее у Гарри точно бы вырастают крылья – почти такие же внушительные, как у хвостороги.
– И что Чарли будет делать с новым драконом? – интересуется он.
– Создаст для него естественные условия обитания. Еще будет дрессировать – драконов приучают бояться маглов.
– А зачем?
– Чтобы они как можно реже попадались им на глаза, – поясняет Уизли, – а то мракоборцам и так забот хватает – то и дело бегают, стирают простакам память, чтобы те ничего не заподозрили…
– А драконьи заповедники есть только в Румынии? – Гермиона выпрямляется, – в Британии их нет?
– У нас – нет, но есть в других странах. В Африке несколько, в Америке, Австралии, еще… АЙ!
Вскрикнув, Рон и Гермиона прячут лица в ладонях. Гарри смотрит на них с недоумением, как вдруг…
«ЩЕЛК!» – его ослепляет вспышка неестественно яркого света. Ненароком отклонившись назад, он сваливается с насиженного валуна… что это? Заклятие? Чья-то злая шутка? Розыгрыш Фреда и Джорджа?
– МИСТЕР ПОТТЕР! – чей-то ликующий голос эхом проносится над гладью озера.
Кое-как мальчик разнимает занывшие веки… от того, что он видит, сердце у него уходит в пятки.
Над ним возвышается незнакомый колдун в клетчатом берете и широком пальто из темно-фиолетового драпа. Оно не застегнуто – внимание привлекает элегантный, песочного цвета костюм. Шею незнакомца украшает бледно-сиреневый галстук, на котором, как ни странно, сидит крупный зеленый жук. Отчего-то, глядя на него, становится не по себе – и вовсе не потому, что он шевелит усами.
В руках нахального чародея дымится устрашающий фотоаппарат, а каждая черточка его холеного лица лучится торжеством. Гарри кажется, что внутренности его стискивает чья-то железная лапа… нет! Все, что угодно – только не это!
– О! Прошу прощения, мистер Поттер, – губы репортера расползаются в елейной улыбке, – я не хотел вас напугать… позвольте-ка! – рывком он подымает свою жертву на ноги.
Рон и Гермиона, также лежащие на земле, не удостаиваются и взгляда.
– Я прибыл по специально-незапланировано-особой-важности-поручению магического сотрудничества, – быстро и неразборчиво лопочет чародей, отряхивая со школьной мантии налипшую грязь, – вы позволите задать вам пару личных вопросов?
«НЕТ!» – так и хочется крикнуть Гарри, но все, что ему удается сделать – это с хрипом выпустить из легких воздух.
Похоже, среди репортеров вздохи принято воспринимать как знак согласия:
– Это касается вашего отчима… скажите, не замечали ли вы ничего пугающего в его поведении? Скрытность, привычка запираться в комнате, блуждание по ночам? Припадки, некие дурные наклонности? Известно ли вам что-нибудь о предках вашего опекуна? Нет ли среди них осужденных или магловских каторжников?
Вопросы заданы самым что ни на есть невинным тоном – как будто речь идет о карточках из-под «Шоколадных лягушек» или о погоде назавтра. Мышцы у мальчика деревенеют от негодования – каждое слово дается ему с непосильным трудом:
– Я… я ничего не замечал!
– Но, вероятно, у вас возникали какие-нибудь подозрения?
– Никогда!
– Мистер Поттер…, – неожиданно колдун хлопает его по взмокшей спине, как старого приятеля, – вы не должны что-либо скрывать! Магическое сотрудничество предоставит вам защиту, а все сказанное останется строго между нами…
…стоя между опустевших валунов, Рон и Гермиона беспокойно переминаются на месте. Лица у них белее мела, глаза – круглые, как объектив фотоаппарата. Глядя на них, Гарри испытывает чувство вины – оно причиняет ему почти физическую боль. Поддавшись вперед, он бросается друзьям на помощь, но изворотливый чародей преграждает ему путь. На этот раз в его слащавой улыбке проскальзывает что-то хищное:
– Вы выглядите напуганным, мистер Поттер! Вы боитесь, что ваш отчим узнает о нашем разговоре?
– Н-н-нет, – от потрясения мальчик начинает заикаться.
Он пытается обойти репортера, но тот кружит вокруг него, заслоняя Гермиону и трясущегося Уизли своим изысканным костюмом. Сидящий на его галстуке диковинный питомец нетерпеливо сучит всеми шестью лапками…
– Вас напрягает то, что ваш опекун преподает в Хогвартсе? Не контролирует ли он все ваши действия и каждый шаг в замке?
– Я же в-вам сказал: у нас в-в-все хорошо! – Гарри делает еще одну попытку освободиться от колдуна.
Краем глаза он замечает на лужайках какие-то фигуры – видимо, разыгравшаяся сцена привлекла внимание.
– Что насчет вашей покойной матери, мистер Поттер? Какой предстает она вам теперь, когда вы узнали о ее безразличии к вашему отчиму? Не кажется ли вам, что он может быть причастен к ее смерти?
«Железная лапа» стискивает Гарри так, что ему становится трудно дышать… да что с этим человеком такое? Он что, слепой, глухой, быть может – сумасшедший? Неужели он делает это сознательно, это… это же просто чудовищно!
Слезы так и не успевают выступить из зеленых глаз, когда воздух сотрясает гневный голос:
– ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ?! – щеку мальчика задевает пелерина черного плаща.
Ринувшись на чародея, Северус хватает его за плечи и грубо разворачивает к себе. Его смоляные глаза метают молнии, губы изгибаются в зверином оскале – никогда еще Гарри не видел его таким рассерженным! Он невольно содрогается и в то же время чувствует, как на него точно бы набрасывают защитный полог.
– Вам запрещено находиться на территории школы, – цедит Снегг сквозь сжатые зубы, – сегодня понедельник – ваше время уже вышло!
– Прошу прощения, сэр, – нагло усмехнувшись, репортер стряхивает с плеча грозную десницу, – должен вас огорчить – у меня специальное разрешение от Министерства. Я могу находиться, где хочу.
– Но у вас нет моего разрешения – разрешения опекуна! Потому вы не имеете никакого права приставать к моему сыну!
Мутные глазки чародея ехидно поблескивают, его приторный голосок понижается до шепота. И все же Гарри удается расслышать, как он шипит Снеггу в лицо:
– К вашему сведению, в моем положении я не обязан считаться с замухрышечным хогвартским профессоришкой…
Губы Северуса разглаживаются – ярость сменяется выражением холодного гнева. На долю секунды его черные глаза озаряет еще одна «молния»… а затем следует гром.
Выставив вперед обе руки, декан Слизерина ударяет репортера в грудь. Вскрикнув от боли, тот теряет равновесие и с оглушительным всплеском плюхается в озерную воду. Во все стороны разлетаются ледяные брызги. Слышится грохот – это разбивается о камни злосчастная фотокамера. Берет спадает с головы чародея – зеленый жук, слетевший со своего промокшего насеста, взволнованно кружит над его оголившейся макушкой.
Глумливый смех звучит во влажном осеннем воздухе. Гарри испуганно оглядывается: берег обступают слизеринцы и старшекурсники с других факультетов. Сгибаясь пополам от дикого хохота, они улюлюкают поверженному репортеру и тайком показывают Снеггу большие пальцы.
Сложив руки на груди, декан Слизерина с презрением смотрит на своего противника. Кое-как взбеленившийся колдун выбирается из зыбкого ила – вода ручьями стекает с его дорогой одежды. Выловив берет, он прячет под ним жужжащего питомца и лысеющую голову:
– Вы… ВЫ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИТЕ! – подняв останки фотоаппарата, репортер бросается наутек, – поганец! Хогвартский недоумок! Буйный психопат… ПРОЧЬ! С дороги, чертовы недоросли! – путь ему преграждают мстительные ученики.
Медовые нотки исчезают из елейного голоса – теперь он напоминает воронье карканье. Расталкивая, осыпая бранью гримасничающих слизеринцев, чародей пересекает луг – вслед ему летят увесистые комки дерна. На бегу он истерично размахивает волшебной палочкой, суша пальто и стирая с него бурые пятна.
Когда репортер скрывается из виду, Северус позволяет чувствам одержать над собой вверх: гнев и мрачная решимость уступают место печали. Как завороженный, Гарри не отрывает взгляда от его сгорбившейся фигуры – от всего увиденного и пережитого тело его бьет нервная дрожь.
Неожиданно на плечо ему опускается чья-то тяжелая рука:
– Теперь понимаешь, почему я тебе завидую?! С таким папочкой хоть в министры лезь!
Обернувшись, мальчик видит ликующего Андомая Флейма. Сознание его проясняется при виде знакомого лица… но в следующее же мгновение его искажает страх. Опять-таки Гарри оглядывается по сторонам – старшекурсники уже начинают расходиться… где же… где же они?
– Рон! ГЕРМИОНА!
– Да плюнь ты на них… ха! – фыркает староста над самым его ухом, – зайцы трусливые – фотика испугались! Во-он, как улепетывают…, – с последними словами он кивает в сторону замка.
Проследив за взглядом слизеринца, Гарри вздрагивает: по склону желтеющего холма быстро взбираются две точки – каштановая и огненно-рыжая.
– Я бы на твоем месте их не прощал. Особенно теперь… Гарри По-о-оттер! – ободряюще похлопав первокурсника по плечу, Флейм направляется к лесной опушке.
…чувства сменяют друг друга так быстро, что ни в одном из них мальчик не успевает разобраться. Удивление, возмущение, обида, злость… друзья убежали, не сказав ни единого слова – они бросили его! Андомай прав: трусы, жалкие трусы! Этого он не должен им прощать…
Но если бы не он, они бы не пострадали… как неуважительно обошелся с ними репортер! Бедный Рональд, несчастная Гермиона – и это все его, его вина!
Теплое дыхание касается изувеченного лба. Вынырнув из собственных мыслей, мальчик видит крючковатый нос и плачущие глаза Северуса.
Присев на траву – так, чтобы быть с сыном одного роста, Снегг обнимает его за плечи. Невидимая рука вновь набрасывает на Гарри защитный полог – уткнувшись носом в черную мантию, он дает волю слезам. Отцовская ладонь гладит его содрогающуюся спину – широкая, теплая, надежная…
«Скажи что-нибудь!» – с мольбой он смотрит в блестящие смоляные глаза, – «пожалуйста, скажи!»
Но их обладатель молчит: горечь и сочувствие на его лице соседствуют с некой боязнью. Гарри замечает, что руки у Северуса дрожат… отчего-то слезы у него высыхают.
Выпрямившись, декан Слизерина робко треплет сыновьи вихры. Затем, на удивление неуклюжим шагом, он следует к замку – не оглядываясь и не произнося ни слова.
Гарри чувствует, как обида и злость разрастаются в нем с новой силой. Снегг покинул его – также, как Рон и Гермиона. Его боятся, избегают – потому, что он может причинить неприятности. Потому, что он теперь Мальчик-который-выжил, а не безобидный, безвредный Равениус.
Холодный ноябрьский ветер возвращается на Черное озеро. Пронизывающий и колючий – он несет в себе дыхание наступающей зимы, но Гарри этого не замечает.
* * *
Бессонно ворочаясь с боку на бок, юный чародей с силой зажмуривает глаза. Но, увы – картины, сотворенные воспоминаниями, только четче проступают в его сознании. Наконец, сдавшись на милость мрачным мыслям, он поднимается с кровати – что толку лежать, если снотворцы о тебе позабыли?
Прокравшись мимо храпящих слизеринцев, Гарри спускается в гостиную и подвигает к камину резное кресло. Языки волшебного пламени извиваются, подобно змеям – в надежде приманить к себе сновидения, он наблюдает за их медленным танцем.
– Гарри…, – чей-то застенчивый голос вторгается в ночную тишину.
Мальчику кажется, что он ослышался.
– Гарри, ты спишь? – спрашивает голос чуть громче.
Гарри оборачивается – за спинкой его кресла стоит Драко Малфой. Он облачен в дорогую пижаму из темно-зеленого шелка, ступни его согревают бархатные тапочки, шитые серебром. Для того, кто только проснулся, Драко выглядит излишне бодрым – видимо, не спит он уже давно.
Потупив бесцветные глаза, Малфой виновато произносит:
– Я видел, как ты спустился и… знаешь, я хотел с тобой поговорить – еще до того, как приехал министр…
– Да? – отзывается Гарри равнодушно.
Уверенным жестом Драко подвигает к огню второе кресло:
– Тогда, в вестибюле, – начинает он, по привычке закидывая ногу на ногу, – Уизли и гриффиндорцы выпалили в меня заклятиями, а тут ты – кричишь, заслоняешь меня собой… скажи, почему ты это сделал?
Вопрос удивляет Гарри, но что особенно удивительно – он не находит на него ответа. Нельзя сказать, что общество Малфоя ему приятно, но в то же время его поведение вызывает у него симпатию. Дело в том, что Драко ведет себя естественно: в его взгляде и голосе проскальзывает стеснение, но нет боязни. Пальцы его чуточку подрагивают, но мальчик чувствует – волнуется он не из-за молниевидного шрама, а из-за начатой беседы.
– Я не знаю, почему вступился за тебя, – честно признается Гарри, – тем более после того, что ты устроил… кстати, ты извинился перед Гермионой? – он хмурит брови.
На лице Малфоя отображается чистосердечное недоумение:
– Ты что, все еще возишься с этими?!
– Они не «эти» – они мои друзья!
– Друзья, которые удирают, сверкая пятками, – губы Драко кривятся в ядовитой усмешке, – Флейм рассказывал – они бросили тебя на растерзание какому-то репортеришке!
– Это не твое дело! – повысив голос, отрезает юный чародей.
Слова Малфоя его задели.
– …и уж тем более не дело Андомая!
– Но все же, – не унимается настырный слизеринец, – что ты в них нашел?!
Пораздумав, Гарри решает не отвечать, а задать вопрос:
– Давай лучше так – ты спрашиваешь, почему я вожусь с Роном и Гермионой… а почему ты возишься со мной? И не отрицай – ты дорожишь моей дружбой, раз прибегаешь к столь отчаянным методам, – он не может удержаться от сарказма, – вначале незаконный полет на метле, потом те увальни, что нас едва не растоптали… ну, так что?
Упершись локтями в подлокотники, Малфой задумчиво перебирает аристократичными пальцами – тонкими, как у пианиста. Лицо его приобретает необыкновенную серьезность – он кажется почти взрослым:
– Ну-у, видишь ли…, – змеиные нотки исчезают из поблекшего голоса, – я ведь тоже живу на отшибе. Да, у нас огромный дом, личный парк, совятня и белые павлины – вот только они не очень-то разговорчивые…
– А твои родители…
– Папа в Министерстве, мама в разъездах – у нее много подруг, и все – влиятельные особы. Если их вовремя не навещать, они сочтут это за оскорбление. Вот я и сижу целый день один: дома только эльфы-домовики, да миссис Хэдди – это моя гувернантка, она же няня… с детства меня мучает! Ты бы ее слышал: «Дракоша, иди-ка покушать! Дракоша, ой какой ты сегодня хорошенький!».
– Да уж – не чета моей тете, – Гарри соболезнующе качает головой.
– Ты говорил, что хотел друзей – вот и я их хотел!
– Но у тебя много друзей: Крэбб и Гойл, Пэнси от тебя без ума, даже среди старшекурсников у тебя есть приятели…
Драко презрительно фыркает:
– Эти ребята с третьего курса... они думают, я совсем дурак! Я же понимаю, что они носятся вовсе не со мной, а с моим папой… точнее, с его счетом в банке «Гринготтс».
– Хочешь сказать, что…, – мальчик подбирает подходящее слово, – это не дружба, а взаимовыгодное существование? Ты – им, они – тебе?
– Что-то в этом роде, – Малфой пожимает плечами, – а насчет Крэбба и Гойла… что мне в тебе нравится, Рав… э-э-э… Гарри, – неожиданно восклицает он, поддавшись вперед, – ты говоришь то, что думаешь! Тебя спросишь – ты отвечаешь, и не какими-то «угу-ага» – всегда что-нибудь рассказываешь. А Крэбб с Гойлом, да и та же Пэнси – они только ухают как филины, со скуки помрешь! А вот с тобой… с тобой интересно!
Маска высокомерия спадает с лица Драко – взгляд его делается ясным и открытым. В светло-серых глазах читается мольба – он словно бы боится, что приятель не поверит его словам, сказанным от чистого сердца.
– Ну, вот ты и сам ответил на свой вопрос, – Гарри безрадостно улыбается.
Прочтя в глазах слизеринца недоумение, он поясняет:
– Ты спрашивал, что я нашел в Роне и Гермионе – и вот тебе и ответ: мне с ними интересно! С каждым по-своему: ты, например, бывал в других странах, на званных обедах, в роскошных замках – ты столько всего видел! А вот Рон… с ним как-то проще: он веселый, слушает тебя, открыв рот – с ним будто отдыхаешь! Побеседуешь на перемене – и кажется, что она длилась не десять минут, а целый час…
– Ну ладно еще Уизли – с ним по крайней мере весело, – снисходительно замечает Малфой, – но Грейнджер-то тебе на что?
– Да что ты так ополчился на Гермиону?! – Гарри рассерженно хлопает по змеиным головкам, венчающим резные подлокотники, – что вообще значило то слово?!
– Какое?
– Грязнокровка!
Драко взволнованно облизывает губы – ему совсем не хочется возвращаться к этой щекотливой теме.
– Ну-у… это, безусловно, ругательство…, – начинает он, замявшись.
– Что оно означает?
– Что твои родители маглы.
…глаза у Гарри становятся совершенно круглыми:
– И что – все?! Родители-маглы – это оскорбление?!
– Это плохо, – лицу Малфоя возвращается прежнее негодование, – те волшебники, у которых родители маглы – ненастоящие, – отчеканивает он, – да, они умеют колдовать, но в жилах у них течет кровь обычных людей…
– Что за чушь?! Как это Гермиона – ненастоящая?! Да она на Трансфигурации кому угодно даст фору!
– Это не имеет значения – все равно по крови она магл, а что до колдовства… это как бы случайность. Она вроде сквиба, только наоборот!
В светлых глазах Драко проступает знакомое упрямство – то самое, что стало причиной стольких неприятностей. Голос его звучит твердо и в то же время неестественно, а в его манерах проглядывает что-то чужое – он словно превращается в другого человека.
Неожиданно Гарри догадывается, в кого обращается Малфой:
– Погоди-ка…, – наклонившись, он пристально всматривается в утонченное лицо, – это тебе твой папа наговорил всей этой чепухи?
– Это не чепуха!
– Еще какая чепуха! Ну… ну забудь на секунду то, что говорил тебе папа и подумай сам: что плохого в том, что твои родители не волшебники? Лично мне от этого с Гермионой только интереснее!
– Что тут интересного-то? – бурчит задетый аристократ.
– Ну как же: маглы живут с нами в одном мире, а мы ничегошеньки про них не знаем! А Гермиона и книги магловские читает, и электричеством пользоваться умеет, и тостером, и микроволновкой… тебе разве не любопытно?
Драко не отвечает: упрямство его сменяется некой отрешенностью. Сгорбившись, он подпирает ладонями подбородок и устремляет невидящий взгляд на каминное пламя. Наступает неловкая тишина.
Наконец ее нарушает суровый мальчишеский голос:
– Знаешь, Драко, – Гарри покидает кресло, – моя тетя – сквиб, а мама – маглорожденная… а значит, если ты плохо относишься к Гермионе, то плохо относишься и к ней! А если ты что-то имеешь против моей мамы, то и против меня – тоже! Есть такая поговорка: «оскорбляя моих друзей, ты оскорбляешь меня». Я когда жил один, не очень-то понимал, что она означает… теперь вот понимаю! Советую и тебе понять – хотя бы попытайся.
Не дожидаясь ответа, мальчик пересекает изумрудный ковер и подымается по винтовой лестнице. Растянувшись на кровати, он вновь оказывается во власти своих мыслей.
Невольно Гарри сравнивает Малфоя с Роном, Северусом и Гермионой. Ему вспоминаются трусливое бегство друзей и дрожащие руки отчима, его неуверенность и робость.
«А Драко-то всех храбрее…», – мрачно думает он, чувствуя, как им овладевает досада.
Как бы ему хотелось вернуть старую дружбу! Но это невозможно: глупые предрассудки Малфоя-старшего – то, с чем он никогда не сможет смириться.
Сам того не замечая, Гарри погружается в глубокий сон. Как возвращается Драко, он не слышит.