— Опять ты за старое, Виктор? Сколько можно повторять?! — резко донеслось с той стороны покосившегося забора.
— Да ладно тебе… — последовал ответ, — мы просто заскочили поболтать. Что на этот раз случилось?
— Ты и сама прекрасно знаешь, — голос женщины, с легкой, болезненно знакомой хрипотцой, — так поступают лишь предатели. Не близкие люди!
— Марин, ты сгущаешь краски.
— Да что ты говоришь?! Ты даже не осмелился рассказать об этом Лидии…
Я застыла у калитки, дыхание перехватило, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Внутри все сжалось в болезненный, хрупкий комок. Автомобиль… Не мужнин, не мой — её. Маринина машина. Словно осколок моего прошлого… Готова была проглотить, не поморщившись.
Краем глаза взглянула украдкой, словно юная воровка. Сестра, как она выглядит? Незнакомое, почти чужое лицо… Виктор жестом предложил присесть на скамейку возле дома. Оба, как ни в чем не бывало, улыбались.
В горле застрял ком. С тех пор, как умерла мама, Марина часто прятала улыбку под маской печали. А сейчас… рядом мой муж.
Я оцепенела, словно этот дом — грядки, ветви сиреневой яблони, аромат подогретой в старом термосе воды — принадлежал им, а не мне.
Заскрипела калитка у соседей. Нелли Семеновна, которую никогда не видели без платка, кивнула мне:
— Ох, Лидочка, что ты тут стоишь? Заходи, чаю попьем. А Виктор твой с Мариной опять с утра пораньше. Все шумят, что-то перебирают… Ох уж эти ваши семейные дела…
Я стояла, словно окаменела, только кивнула:
— Все, все, спасибо, Нелли Семеновна. Не хочется… Только, пожалуйста, никому ни слова.
Дальше помню смутно. Только этот их смех — резкий, чужой. Словно в плохой пьесе кто-то подсказывает реплики: «Ха-ха, детка, сама о себе позаботься».
Моя сестра — с моим мужем. Моя семья — где-то в другом месте. Я сама — где-то между…
— Марин, ты даже не соизволила позвонить… — пробормотала я в трубку, когда машина скрылась за поворотом.
— Лида, ты опять начинаешь? Ты… — пауза, — с чего ты вообще это взяла?
— Я все видела.
Глубокая, давящая тишина.
— Слушай, если у тебя мания преследования, зачем мне от этого страдать? — Через мгновение телефон бросили на стол.
Я прижала трубку к груди. Захотелось завыть. Все внутри разваливалось на части. Все — чужое.
***
Ночь окутала все вокруг. Стук дождевых капель по металлическому отливу и потоки воды, стекающие по стеклу окна, казалось, специально создавали какофонию, чтобы уничтожить все воспоминания прошлого. Я лежала в старой гостиной, а резкий запах перезревших яблок, хранившихся с прошлого года, заполнял все вокруг, вызывая сладко-удушающее ощущение. Уличный свет пробивался сквозь окно, образуя полосы на стенах, и эти лучи, словно змеи, медленно скользили и ползли по комнате, не давая мне уснуть.
"Нельзя поддаваться слабости", - повторяла я про себя, "пора взглянуть правде в глаза". Но что это за правда? Неужели я не замечала их взглядов? Или такого же вздоха, как у Вити, у Маринки, как будто только она могла понять его утомительные истории о километровых столбах, рыбалке и бетонных дорожках?
Как глупо…
Чтобы не зарыдать, я вспомнила прошлое вслух:
Ох, сестренка, ну выберем же мы себе мужей… авось, не прогадаем? Да хоть бы и устали от всего – лишь бы рядом была родная душа…
«Родная душа». И еще то многообещающее:
Все, что у меня есть, - твое. Никому тебя не отдам.
И я тебя, Маринка…
Сейчас смешно? Теперь страшно. Потому что в этом «никому не отдам» не хватило… не хватило слов, чтобы защитить меня. Не было заранее статьи в договоре жизни: «смех сестры и мужа в саду карается слезами».
Лида, ты какую-то ерунду придумала, - сказала сестра по телефону на следующий день, когда я дозвонилась ей. - У тебя проблемы, а ты на меня все сваливаешь?
Марина…
Что?
Просто ответь. Ты с ним?
После долгой, тяжелой паузы:
Не твое дело.
Это мое дело!
Я будто провалилась в бездну. Стены качались. В голове прокручивались все слова, взгляды за последние годы – что я пропустила, где была слепа? Но они обманывали меня? Или мне все казалось? Нужны были доказательства. Смешно – я словно прокурор или следователь. А я просто жена и сестра. Или уже никто?
Виктор, скажи честно: все это правда?
Он молчал.
Виктор… у тебя с ней…
Все сложно, Лида.
С кем ты был душой последние годы? Со мной или с ней?
Он, не поднимая глаз:
Я не знаю… наверное, и там, и тут…
Такого предательства не ожидаешь ни на войне, ни на рынке.
Ноги стали ватными. Мир завертелся, как этот глупый вентилятор на потолке, только он все засасывал в себя. Вот так бывает: твоя семья уходит молча, а ты только слышишь хлопок двери и знакомое, любимое «Лид, тут борщ остыл, подогрей…» - но этот голос уже не для меня, а для нее…
***
Вещи собирались словно в полузабытьи. Все вокруг казалось незначительным, лишенным ценности, как будто не моё: старенький халат на крючке, кружка с трещиной (дорогая лишь мне), бабушкин шерстяной плед, сохранивший аромат сушеной мяты. Зачем-то машинально взяла детские тетради сестры, заполненные неумелым почерком: «Марина Иванова, 3 «Б» класс». Казалось когда-то, эти буквы и я – единое целое, нерушимое… Как тонкая ткань, разорванная нечаянно в процессе стирки.
И будто наблюдаю за собой со стороны: уставшая, крупная женщина складывает в сумку осколки прошлого, обрывки своей женской судьбы.
Соседка, Нелли Семеновна, выбежала во двор:
— Лидочка, опомнись, погоди немного!.. Все уладится, сердце ведь не камень, и муж у тебя, мы знаем, характерный…
Я посмотрела на нее, будто видела впервые.
— Нелли Семеновна, если бы налаживалось — не разваливалось бы.
Она хотела обнять меня, но я не позволила – отступила, с сумкой, будто с тяжелым грузом:
— Нет, соседка. Вот скажу я вам: когда уходит близкий человек, сердце болит так, словно все эти годы ты жила не своей жизнью.
Дверь закрылась с шумом. Катушка ниток – упала, покатилась к порогу. Не стала поднимать. Для кого теперь шить?..
Вечером я ехала в пригородной электричке. За окном мелькали лужи, дождевые капли, остатки дачных посадок – все проносилось мимо, как и прожитые годы. Люди вокруг: кто с корзиной, кто с веником, кто с детьми — а я, у которой нет ни семьи, ни родных, ни желания вязать, ни сил вернуться к прошлому…
В голове – пустота. Опустошение, как после бури или пожара: уже нечего беречь, все уничтожено. А сколько раз я отказывалась от личных желаний, жертвуя собой ради них — ради нее, ради него…
— Лида, ты сильная, — прошептала я. — Попробуй начать все заново…
Но в душе – тоска, словно выпила горькое зелье.
Позже Марина все же решилась написать. Сухое, почти мужское сообщение:
«Я ухожу, Лид. Спасибо за все. Прости, если сможешь. Иначе не могу. Марина».
Внутри словно что-то не просто треснуло, а разломилось с хрустом, как весенний лед.
— Простить?.. — вслух произнесла я. — Простить… Как?..
Не знаю. Не в силах. Порой добрые слова ранят больнее, чем само предательство.
Дом встретил меня тусклым светом в подъезде.
Разувшись, я поплелась вглубь квартиры, половицы скрипели под тяжестью прожитых лет:
— Ну что, Лидочка, двигаемся дальше?.. А что там ждет? Пустота? Или новая возможность?..
***
Смутные дни сплелись в одно густое, мрачное покрывало. С самого утра – трезвон телефона: сердце замирает в предчувствии, но на экране – всё не те имена… Ни Виктора, ни Марии. Лишь назойливая реклама, болтливые соседки, да пару раз – коллега по работе, с просьбой "передать документы". Ни единого вопроса: "Как ты, Лида?" Ни утешительного: "Держись, дорогая…"
Как ни странно, боль не утихла моментально. Она скреблась внутри, словно маленький зверь – острая и пронзительная. И почему-то острее всего обида была не на Виктора, а на Марию. Как глупо: мужчина – сломался, предал, сбежал… Этой обиды хватило на пару бессонных часов. Но сестра – это же родная кровь, вот что пугало. Всю жизнь – бок о бок, одно детство на двоих, вместе росли, преодолевая жизненные невзгоды, окруженные материнской любовью, пережив раннюю потерю отца. Общие секреты, дачные радости, старенький велосипед на двоих… А потом: в один миг – всё рухнуло, словно Мария стала чужой. Словно вырвали с корнем теплый клубок воспоминаний, все укромные уголки, где мы прятались друг от друга и от мира.
Не буду скрывать, я плакала. Рыдала в подушку, будто вся моя жизнь вела к этой сцене предательства. А потом – лишь оглушительная тишина. В квартире всё отчетливее слышно гудение холодильника – будто он сам стонет от тоски. Мерцающая лампочка, деловитый таракан, тащащий крошку хлеба на кухне, – всё это казалось нелепым и чужим фоном. Там, где когда-то звучал звонкий смех, где любимый согревал мои руки, где сестра делилась своими печалями, теперь лишь пустое эхо.
– Боже, за что мне всё это? – шепчу в темной кухне.
Темнота молчит в ответ.
Иногда кажется: неужели впереди – лишь одиночество? Неужели всё, что строилось годами, может так легко рассыпаться в прах? Близкие люди, привычный мир… Всё уходит в прошлое, навсегда?
Достала старый фотоальбом. Перелистываю пожелтевшие снимки – худенькие девочки с косичками, молодая, счастливая мама… Папа – кажется незнакомцем, каждая морщина на его лице – словно трещина в моей судьбе. Мария – сияет улыбкой, я обнимаю её за плечи – и тоже смеюсь. Сколько раз я выручала её? Сколько раз она приходила на помощь мне? Куда, в какой момент всё это исчезло, словно растворилось в песке времени?
А Виктор? Теперь всё очевидно: наверное, чувства давно угасли. Я совсем потеряла себя – в заботах о нем, в бесконечных бытовых хлопотах, в наведении порядка, в приготовлении еды и невысказанных обидах. Неужели он и был всей моей жизнью? Или, может быть, наоборот, теперь начнется что-то по-настоящему важное и принадлежащее только мне?..
Утираю слезы, включаю свет – и словно тень на стене усмехается мне: старость, Лида, – это когда остаешься наедине с собой. Тот, кто не выдерживает одиночества, не сможет выдержать и настоящей любви.
И всё равно мне горько.
И всё равно – мучает бессонница, тяжёлая и давящая.
Проходит день, за ним второй, третий… Кто-то заходит в гости – с пакетами покупок, обсуждает цены; кто-то спешит – и не замечает моего опустошенного взгляда. А внутри – медленно, с трудом что-то начинает оттаивать, не давая мне окончательно утонуть в отчаянии. Может, материнский инстинкт, может, любовь к жизни, а может – простое женское упрямство.
А жить-то надо, Лида!
Где-то в глубине души тлеет огонёк злости – не позволю себя сломить, нет. Пусть у них там будет счастье, пусть будет любовь – если они вообще способны быть честными друг с другом… меня – всё равно никто уже не сможет поглотить.
– Лида, а что ты теперь будешь делать? – словно слышу голос матери, доносящийся из прошлого.
– Жить, мама. Не сразу, не сразу. Но жить…
***
Недели пролетели словно в полузабытьи. Бродила по комнатам, порой неожиданно сталкиваясь со своим отражением в зеркале: уставшее, измученное, но словно более подлинное, чем раньше. Интересно, осознают ли женщины себя настоящих именно в моменты уединения? Нет необходимости кого-то подгонять и успокаивать, готовить ужин, притворяться счастливой. Только ты и твоя безлюдная кухня, где кофейник всё ещё стоит там же, где и в тот роковой вечер, предшествовавший откровению.
Распахнула окна, впустила свежий воздух, избавляясь от затхлого запаха прошлой жизни. Ветви яблони, согнувшись под тяжестью плодов, касались стекла, шелестели на ветру – словно нежные прикосновения любящей руки. Смотрела в окно, ощущая в душе тягостную пустоту, но уже не острую, а приглушенную, как у природы перед дождем: вроде и печально, а вроде и терпимо, можно жить…
Однажды вечером, не выдержав одиночества, позвонила сыну. Он живет далеко, в Москве, всегда торопится, поглощен работой. Услышав мой голос, спросил:
– Мам, как ты?
– Всё хорошо, Саш, всё в порядке, – собравшись с духом, ответила я, не желая обременять его своей болью.
Но сына не обманешь. Помолчав, он тихо сказал:
– Мам, знаешь, если захочешь – приезжай погостить, развеешься.
В его голосе звучала забота, даже некоторая растерянность.
– Спасибо, родной… Дай я пока здесь разберусь. Нужно… побыть наедине с собой.
В общем, плакать больше не получалось – словно выплакала все слезы разом, отпустив вместе с ними и молодость на осеннем ветру. Начала выходить из дома, ездила в магазин – и уже не думала о Викторе, о его привычках и глупых прихотях, а только о своих желаниях. Приглядела новое пальто – яркое, синее, какое никогда бы не позволила себе "при нём": "Слишком броско, Лида, что ты, как молоденькая".
Поймала себя на мысли, что впервые за долгое время захотелось напевать – тихо, про себя. Слова сами всплывали из далекого прошлого, из детства, где Марина всегда была рядом. И тут словно нож полоснул по сердцу: невозможно забыть, вычеркнуть сестру, как ни старайся. Но мысль укрепилась в голове: хватит жить чужими ожиданиями, хватит быть второстепенной, хватит жить "для кого-то".
Однажды утром, собираясь вынести мусор, остановилась в дверях и вдруг рассмеялась – легко, свободно, от души. Вот оно, одиночество: пугающее, как пустой вокзал ночью, но честное. С ним, по крайней мере, не нужно ничего доказывать и терпеть.
Спустилась во двор и встретила Тамару Ивановну, соседку с пятого этажа, всегда приветливую:
– Лида, что так сияешь?
– Тамара, не поверишь, только что решила, что впервые за 55 лет буду жить для себя!
– Вот и умница, детка. Теперь только вперед!
Иногда меня охватывает горечь и ностальгия по прошлому, иногда – воспоминания о Марине возвращаются внезапно, терзают. Но с каждым днем я учусь не тосковать, а говорить себе: если самые близкие могут так поступить с тобой – значит, нужно стать самой собой, целостной. Иначе никак.
Вечерами включаю радио, завариваю чай, кутаюсь в старый мамин плед (пусть даже он пахнет мятой и старыми заботами) – учусь быть наедине с собой. Не как наказание – как дар.
Иногда все же спрашиваю себя: "Смогу ли простить? Или это уже не для меня?" Но сейчас не об этом. Сейчас я просто заново узнаю женщину в зеркале по имени Лида.
***
Отчётливо помню то пасмурное февральское утро. Зябко, сыро, моросил мелкий дождь, а я, сидя на стуле у окна, перелистывала старый семейный альбом. Лёгкая дрожь в руках: фотографии, словно осколки стекла, бередят раны и согревают воспоминаниями. Вот Маринка, забавная, в школьной форме, рядом я, с огромным бантом. Вот Виктор, ещё молодой, обнимает меня за плечи на даче. И вдруг меня осеняет: все эти мгновения больше не принадлежат мне. Это – история.
Стало ли легче? Возможно… а может, и нет, только хуже. Сердце всё так же изранено.
Я не общалась ни с сестрой, ни с Виктором. Они молчали. Да и что тут скажешь? О чём, спрашивала я себя, говорят предатели, когда всё уже сказано?
Но жизнь снова нашла лазейку, откуда пробивался свет надежды. Мои привычки постепенно менялись: я начала пить насыщенный чай вместо водянистой заварки; гуляла даже в непогоду – лишь бы не оставаться в кровати, глядя в потолок. Даже записалась в хор при клубе для пожилых. Женщины там разные – кто весёлая, кто сварливая, у каждой свои тайны и, как оказалось, своя боль.
– Лида, вы давно поёте? – спросила меня Валя с такой внезапной улыбкой, словно мы и не были едва знакомы.
– Да нет, так… только под радио, – ответила я тихо, будто стыдясь признаться.
– А вы пойте, – сказала она. – Все переживания песней выплачете, вот увидите.
Петь? Кто-то другой счёл бы это глупостью. А мне вдруг стало легче: тихонько напеваю про себя, про дождь за окном, про любовь, которой больше нет, но её отголоски остались.
Через три недели после нашего с Виктором и Мариной «разрыва» позвонила мама. Уже пожилая, но голос остался прежним – ласковый, немного дрожит:
– Лидочка, доченька… как ты там? Всё ли у тебя хорошо? Не забыла ли ты меня?.. – спрашивает, будто случившееся пробудило и её давние страхи.
Я не смогла ей солгать – рассказала почти всё, но осторожно, чтобы не причинить боль.
Она тихо вздохнула:
– Лид, главное, береги себя. Люди и сёстры могут ошибаться. Но только не ожесточись сердцем, слышишь? Ты у меня одна.
Как это сделать – не ожесточиться? Не озлобиться, не обрасти колючками – я не знала. Её слова тяжёлым грузом легли на сердце. Но потом подумала: раз смогла рассказать маме, значит, ещё на шаг приблизилась к выходу из внутреннего мрака.
Пару раз поймала себя на мысли – а ведь скучаю. Но не по Виктору, нет – как я могла быть так наивна? И не по Марине – в её предательстве было слишком много откровенности, чтобы хотеть вернуться в прошлое. А по тем временам, когда всё казалось ясным и безопасным. По той Лиде, которая доверяла. По той, что радовалась мелочам.
И снова напоминаю себе: теперь я буду жить ради себя.
Сходила в парикмахерскую. Сделала стрижку короче, чем обычно. Мастер долго отговаривала – "с такой стрижкой вы будете выглядеть моложе, решайтесь!" Я решилась. Вышла – и словно ножницами отсекла все мрачные мысли.
В другой раз заглянула в театральную студию. Просто так, из интереса.
– Можно попробовать? – спросила у руководителя.
– Конечно, можно всем. Особенно тем, кто жаждет перемен, – подмигнула она.
Начала читать "Грозу" Островского… Смех и слёзы слились воедино, и новая Лида проявлялась сквозь каждую фразу.
Жизнь неумолимо движется вперёд, даже если на душе унылая осень. Главное – не стоять на месте, а идти.
***
Приход весны был постепенным. Сначала под окнами тоскливо растекалaсь грязь, и казалось, что этим серым небесам и лужам не будет конца. Но внезапно, однажды утром, когда я включила чайник и открыла балкон, воздух ощущался совершенно иначе. Подлинная весна благоухает неповторимо – влажной землей, прошлогодней листвой, с лёгкой сладостью, словно кто-то рассыпал ванильный сахар в воздухе.
К тому времени я свыклась с одиночеством. Оно было моим постоянным спутником, как когда-то радость, только они хранили молчание по-разному. Соседка Валя постоянно поддерживала меня:
– Лида, не унывай! Весна – время для новых начинаний, – говорила она, протягивая мне семена астр. – Посадишь? Хуже точно не станет…
И я сажала. Возилась с цветочными горшками, мои руки сразу же становились в земле, ногти черными, но в душе становилось немного светлее. Словно всю боль, как сорняки на грядках, нужно вырвать и выбросить, чтобы расцвело что-то новое.
В хоре нас ждала репетиция к летнему концерту. Я призналась, что давно не пела, но очень хотела попробовать. Стоя перед зеркалом, чувствовала, как дрожит подбородок – столько лет боялась показать свой голос… Но теперь не страшно выглядеть нелепо, главное – дышать полной грудью и петь.
Однажды вечером случайно встретила Марину на рынке. Заметив меня, она замерла на месте, словно вросла в землю. Лицо её было осунувшимся, а глаза – пустыми. Она робко подошла ко мне:
– Лида… – её голос был тихим и жалким, в нём звучали отголоски детства.
Я молчала. Что сказать? Прощение – это не просто слова. Это нечто гораздо более сложное. Ведь рана осталась.
– Лид, пожалуйста… прости меня, если сможешь. Я не хотела, чтобы всё так получилось, – выдавила она наконец.
Я вздохнула. Ответить честно? Сказать, что всё ещё больно? Что надежды не оправдались? Тихо произнесла:
– Ты теперь мне чужая. Прости, но я не могу вернуть тебя в свою жизнь.
Марина расплакалась прямо у меня на глазах. Я не стала её утешать, просто отвернулась и пошла дальше. Моё решение было продиктовано не злостью – просто я, наконец, поставила точку. Это был мой выбор.
На дачу я так и не поехала – слишком болезненно. Пусть они там вдвоём занимаются своими делами. Пусть будут счастливы, если это возможно… Для меня это место больше не существует.
В свой день рождения впервые за долгие годы я надела новое платье, испекла пирог и пригласила Валю и бывшую коллегу. Мы сидели на кухне, смеялись, рассматривали старые фотографии. Я поняла, что мне хорошо. Пусть немного грустно, но хорошо. Одиночество не исчезло, но стало другим: как лёгкий шарф, который можно накинуть на плечи, когда захочется. А может быть, однажды и вовсе снять.
Теперь я часто задумываюсь: сколько лет я жила ради людей, которые, оказывается, жили только для себя? Считала чужое счастье, забывая о собственном. Больше я так не хочу.
Вероятно, исцеление – это не мгновенный процесс. Это длительный путь, похожий на таяние весеннего снега: медленно, с образованием луж, создавая препятствия и заставляя спотыкаться. Но под этим мутным льдом уже зарождается новая жизнь.
В зеркале – другая женщина. С морщинками и печалью в глазах, но уже способная улыбаться просто так, без видимой причины. Эта улыбка – первая победа весны.
***
Лето нагрянуло неожиданно – ворвалось в распахнутые окна балкона, обдало горячим дыханием, наполнило жилище ароматами свежескошенной травы. Я просыпалась с первыми лучами солнца от гомона ворон на дереве прямо за окном, прислушивалась к перебранкам воробьев вдалеке и впервые за долгое время ощущала легкость по утрам. Это было непривычно… но я научилась встречать рассвет не ради кого-то, а ради самого момента.
Соседка Валюша устроила свой тихий переворот в моей жизни – пристрастила к садоводству. Теперь вечера делились на два этапа: до – возвращение в пустую квартиру, после – встреча с молодыми ростками астр, благоухающими землей ладонями, огурцами на окне, которые я холила с той же настойчивостью, с какой раньше стремилась сохранить чужие отношения. Вот они – мои скромные достижения. В мире изменчивых чувств всегда найдется место для нового начала.
В хоре меня приняли радушно. Даже пожилые участницы, которых я поначалу сторонилась, словно опасаясь невидимой стены, внезапно стали близки. Мы вместе исполняли народные песни, иногда даже пускались в пляс прямо на сцене – как юные девчонки. Однажды мне доверили сольную партию – меня охватила дрожь, в горле пересохло, но я справилась. А затем раздался гром аплодисментов, и мне стало по-настоящему хорошо – словно сердце наполнилось перезвоном хрустальных колокольчиков.
В августе я отправилась на базу отдыха – одна, без супруга, без сестры, без всяких "надо". Купила билет, перекусила чем попало в ближайшем кафе, уехала на пригородном автобусе – спонтанно, повинуясь внезапному порыву. Жила в бревенчатом домике, наслаждалась ночными звуками леса, отбивалась от комаров, бросала гальку в воду с мостков. Там я впервые заснула от изнеможения, а не от переживаний.
На турбазе я познакомилась с Натальей – такой же одинокой, как и я, но по другим причинам. Муж ушел из жизни давно, сын вылетел из гнезда, она постоянно боялась оказаться никому не нужной. Нас сблизила не общая боль, а странное, теплое ощущение свободы, которое приходит после крушения всего. Мы делились своими историями, смеялись до колик, иногда тихо плакали по ночам… и отпускали прошлое, словно бумажные лодочки по течению реки.
По возвращении домой я не испытывала страха. Ни перед одиночеством, ни перед тишиной вечера. В новой жизни я оставила всё, что меня тяготило. Приучила себя не ждать звонков, не гадать, кто где; ни перед кем не отчитываться, когда вернусь или что куплю к чаю.
И всё же порой накатывала тоска. Иногда хотелось повернуть время назад – сказать себе юной: "Не ищи чужой любви, не растворяйся в других. Думай о себе, Лидия!" Но разве юная я прислушалась бы к этим словам? Вряд ли. Необходимо было пройти этот путь – иначе не понять.
В последние дни лета я осознала: сестра с мужем на даче, увлеченно что-то строят, возможно, свое счастье, а может – просто латают крышу. Они теперь вне моей жизни. Но если встречу – не стану злорадствовать и не буду лицемерить. Просто пройду мимо. Конец истории.
Осень уже дышала в окно. На балконе распустившиеся астры тянулись к солнцу, а я впервые за много лет почувствовала: могу быть счастлива и без них. На своем месте, в мире, где по-прежнему так много прекрасных закатов, добрых слов, приветливых улыбок соседей и… самой себя.
Это уже не горечь и не страдание, это – новая глава. Немного необычная, чуть уязвимая, но моя. Моя и только моя.