Таисия Николаевна вошла в квартиру дочери без звонка, ключ у неё был, и она считала это вполне нормальным. Разулась, повесила пальто и, не поздоровавшись, сразу направилась на кухню. Холодильник, как всегда, был первым объектом её ревизии.
— Посмотрим, чем вы тут живёте, — пробормотала она себе под нос и, открыв дверцу, замерла с приоткрытым ртом.
На верхней полке стоял одинокий пакет молока, ниже — баночка горчицы и завёрнутый в целлофан кусочек черствого сыра. В морозилке — лёд и обветренные пельмени, штук десять.
— А это что за безобразие?! — громко воскликнула она, захлопнув дверцу так, что та чуть не вылетела из петель.
Анжела, услышав хлопок, вышла из комнаты, вытирая руки полотенцем. Вид у неё был уставший: на лице виднелась синева недосыпа, волосы собраны кое-как.
— Мам, ты чего? — спросила она растерянно.
— Чего?! — Таисия Николаевна повернулась к дочери с негодующим видом. — А ты сама посмотри в холодильник! У вас что, война началась?! Ни колбасы, ни яиц, ни куска мяса! Вы что едите? Воздухом питаетесь?
Анжела тяжело вздохнула и подошла ближе.
— Мам, ну не кричи, пожалуйста. У Егора работа только месяц как появилась. Зарплата в конце месяца...
— А взять аванс — слабо?! — с вызовом перебила мать, сверля дочь взглядом. — Или он и за авансом не способен пойти?
— Он пробовал, — пробормотала Анжела, избегая её взгляда. — Но пока не дают. Сказали, подождать. Гоша что-нибудь придумает.
— Конечно, твой Гоша, — скривилась Таисия Николаевна, не скрывая презрения, — он только и умеет — что-нибудь придумывать. Фантазёр несчастный. Всё у него в будущем, всё потом. А есть-то надо сейчас!
Анжела опустилась на табурет, вцепившись пальцами в край стола.
— Мам, ну не надо сейчас, правда. Я и так не железная...
Таисия подошла к ней вплотную, уставилась сверху вниз.
— Вот и скажи мне: как тебя угораздило за него выйти? С первого взгляда ослепла, что ли? Я ж тебя как растила! Сколько парней вокруг ходило нормальных, с родителями, с образованием, а ты выбрала что? Бедность? Художника без кисточки?
— Я его люблю, — глухо ответила Анжела, уставившись в стол.
— Любовь! — передразнила мать, театрально вздохнув. — Любовь, милая, это когда мужчина кормит женщину, а не тащит её на дно! Это когда она может спокойно лечь спать, зная, что дома есть хлеб. А не ждать, принесёт он или нет.
— Хватит, мам, — тихо, но твёрдо сказала Анжела, подняв на неё глаза. — Я справлюсь.
Таисия Николаевна закатила глаза и махнула рукой.
— Ладно. Я пошла. Только помни: я вас кормить не собираюсь. —Однако достала из сумки купленный по дороге пакет молока, две булки и пачку масла, молча поставила на стол. Потом взяла пальто и ушла, громко хлопнув дверью.
Анжела сидела молча. Потом скинула с плеч кофту, медленно поднялась, достала булки и убрала в хлебницу. Осталась стоять у холодильника, глядя на белую дверцу, как на пустую стену.
Она устало опустилась на стул, взяла кружку с остывшим чаем и закуталась в воспоминания.
Когда она впервые увидела Егора, он пел в ресторане под гитару, не особо громко, и слова были его, простые, но трогательные. Она сидела с подругой, а на припеве вдруг поняла, что у неё выступили слёзы.
— Ты чего? — шептала подруга, протягивая салфетку.
— Да не знаю, — ответила Анжела, — просто как будто про меня спел.
В перерыве Егор подошёл. Сел за их столик, извинился за навязчивость, улыбнулся.
— Вы заплакали, — сказал он, — и я подумал: если песня задела, значит, не зря пою.
Потом был номер телефона, кофе после концертов, прогулки до рассвета. Он рассказывал о своих мечтах: как поедет в Москву, найдёт студию, запишет альбом. Она верила, слушала, смеялась. Однажды он сказал:
— Ты не просто слушаешь. Ты все это переживаешь. Мне кажется, что ты умеешь ждать.
И она правда умела. Когда Егор уехал в Москву, она почти бросила институт, так скучала. Но он вернулся с деньгами, с кольцом, с идеей пожениться. Свадьба была скромной, но счастливой. Через год родился Саша. Потом были тяжёлые дни, перемены, поиски работы, недоплаченные зарплаты...
«Я всё равно верю», — подумала она, отставляя чашку. — «Гоша найдёт выход. Всё будет хорошо. Мы ведь вместе»…
Будильник звякнул ровно в шесть. Анжела наощупь выключила его и некоторое время просто лежала, уставившись в потолок. В комнате было темно, рядом тихо посапывал Сашка. Из кухни тянуло сыростью и несвежим воздухом, окна в старой хрущёвке плохо закрывались, а обои давно отсырели.
Анжела поднялась, тихонько ступая босыми ногами по прохладному линолеуму. На кухне налила в чайник воду, зажгла плиту, бросила взгляд на хлебницу, там остался один ломоть. Быстро заварила сыну овсянку, себе растворимый кофе, закинула вчерашнюю рубашку в тазик с порошком и пошла будить сына.
— Сань, вставай, зайчик, — ласково позвала она, нагибаясь к кровати. — В садик опоздаем.
Саша замычал и накрылся с головой.
— Мам, ну ещё пять минут…
Анжела улыбнулась, поцеловала его в тёплый лоб.
— Потом, потом. Сейчас давай, а то без завтрака останешься.
Через сорок минут они уже шли по заснеженной дорожке к детскому садику. Сашка шлёпал ногами по лужам, Анжела крепко сжимала его руку. На прощание он неожиданно прижался к ней и прошептал:
— Мам, у тебя глаза уставшие…
Анжела улыбнулась, натянуто, но нежно.
— Ну, зато у тебя как два огонька. Беги, родной.
На работе у Анжелы снова был аврал. Бухгалтерия завалена отчётами, начальница с утра недовольна, принтер капризничает. Коллеги, как назло, обсуждают новогодние подарки от мужей. Марина хвастается поездкой в Прагу, Катя — новым телефоном, Лена показывает фото шубы. Анжела молча заполняет таблицу, иногда отхлёбывая холодный кофе.
— А тебе что подарил? — спрашивает вдруг Марина, прищурившись.
Анжела вздрагивает, старается улыбнуться:
— Мы пока в эконом-режиме. Может, после зарплаты...
— Ну да, — кивает Катя с лёгкой усмешкой. — Кто-то и до зарплаты жить умеет, а кто-то поцелуям рад вместо денег.
Анжела опустила взгляд. В голове всплывают слова матери: «Он тебе ничего не даст. У него талант сидеть у тебя на шее».
Вечером она забирает Сашку из садика, заходит в магазин. В кошельке двести тридцать рублей. Берёт макароны, яйцо, пачку молока. На кассе приходит СМС от мужа: «Анжи, забрось мне 100 р. на проезд».
Анжела набирает: «У нас только 200 осталось на неделю. Я взяла продукты».
Ответ приходит почти сразу: «Ничего, выкрутимся. Не переживай. Всё будет хорошо».
Она долго смотрит на экран. Глаза щиплет. Захотелось выбежать на улицу, кричать, бросить пакеты… Но вместо этого она глубоко вдыхает, берёт сына за руку и идёт домой.
Егор уже лежал на диване с планшетом в руках.
— Привет, — сказал он, глядя на неё, — как день?
— Как обычно, — тихо ответила Анжела, ставя пакеты на кухонный стол. — У тебя?
Он пожал плечами:
— Сказали, до конца месяца ещё не будет аванса. Работы нет. Я к Славке завтра заскочу, может, у него в мастерской чё найдётся.
— Это не серьёзно, Гоша, — проговорила она устало, вынимая макароны. — Мы так не вытянем. Ты же обещал, что в этой фирме нормально.
— Я и сам в шоке, — развёл он руками. — Работал как вол, а в итоге — то заказы не пошли, то деньги не перевели. Нам на руки… ноль.
Анжела повернулась к нему, опёрлась о спинку стула.
— Ты же понимаешь, что я не могу вечно пахать за двоих? Я работаю, я тяну Сашку, на мне всё…
— Я же не сижу просто так! — повысил голос Егор, вставая. — Я ищу! Ты думаешь, мне приятно? Да я сам не сплю ночами! Но где взять нормальную работу без связей, без блата?
— А я что, с ними? — сорвалось у неё. — Или я с протекцией пошла в офис?
Он отступил, махнув рукой:
— Опять ты за старое… Ладно, извини. Я найду работу. Я обещаю. Только не дави, ладно?
Анжела замолчала. Пошла на кухню, поставила воду на макароны. Он сел обратно на диван. Комната наполнилась молчанием, в котором всё уже было сказано.
Через неделю, в субботу, Таисия Николаевна снова пришла. На этот раз с пакетом продуктов. На лице полное спокойствие, почти материнская жалость.
— Не обижайся, дочка, — сказала она, выкладывая на стол гречку, курицу и яблоки. — Я просто за тебя переживаю. Ты же у меня умница. Тебе надо рядом мужчину, который тебе будет опорой, а не головной болью.
Анжела уставилась в окно, а потом сказала:
— Мам, я устала. Я очень стараюсь. Я надеялась, что если я держусь, всё наладится.
— Держаться — это хорошо, — мягко кивнула мать, — но иногда лучше отпустить и подумать о себе. Поверь мне, ты заслуживаешь большего.
Анжела не ответила. Только прикрыла глаза, и внутри с болью, но всё отчётливей шевелилась мысль: А вдруг мама права?
В начале марта, когда снег ещё лежал грязными островками на тротуарах, но воздух уже пах чем-то весенним, Таисия Николаевна появилась у дочери снова, как обычно, без предупреждения. Постучала, но не дождавшись ответа, открыла ключом.
— Анжелочка, ты дома? — позвала она громко с порога, не снимая ботинок.
Из комнаты, с вязальной спицей в руке, вышла Анжела. Взгляд у неё был потухший, лицо усталое.
— Дома, мам. Сашка в садике, я решила повязать немного, — пояснила она, машинально поправляя вытертую кофтёнку.
Таисия, тяжело вздохнув, скинула пальто и кинула сумку на табурет у стены.
— Вот что я тебе скажу, — начала она, раздеваясь. — Надо прекращать этот фарс. Я не хочу смотреть, как ты в двадцать восемь лет превращаешься в пожилую тётку с седыми мыслями. Так больше нельзя.
— Мам, давай не сейчас… — устало попросила Анжела, пряча глаза.
— Сейчас, — твёрдо перебила мать, поставив руки в бока. — Я уже давно смотрю, как ты медленно погружаешься в эту трясину. И сколько бы ты ни твердила про всё наладится, я-то вижу — не наладится. С этим... — она махнула рукой в сторону закрытой двери спальни, за которой спал безработный Егор, — наладиться не может. Он балласт.
Анжела опустилась на табурет у стола, не споря.
— Мам, он не балласт. Он просто устал… Он растерян…
— А ты не устала?! — всплеснула руками Таисия. — Да ты выглядишь, как будто тебе сорок! Я тебе сейчас одного человека покажу. Серьёзный. Надёжный. Работает, своё дело имеет. Вениамином его зовут.
Анжела вскинулась, нахмурившись.
— Что значит покажу? Мам, я замужем, если ты забыла.
— Да ты, милая, на словах замужем и на бумажке. А по факту сожительница бедствия. И сама страдаешь, и ребёнка в эту яму тащишь. Я познакомилась с Вениамином в аптеке, мы разговорились. Он вдовец, детей нет. Но с руками, с головой, и дом у него загляденье. С ним ты не будешь макароны варить!
Анжела опустила голову и сказала еле слышно:
— А Сашка? Ты думаешь, он примет чужого человека?
Таисия шумно вздохнула, пересела на стул рядом и, взяв дочь за руку, произнесла мягче:
— Мы с ним договорились. Вениамин сказал, что ребёнок ему ни к чему. Он взрослый человек, ему нужна женщина — спутница, хозяйка. А Сашку… мы с тобой обсудим. Я его возьму к себе. Ребёнок вырастет со мной, не в нищете. Я не чужая ему, он у меня на руках с рождения.
Анжела медленно отодвинула руку и прошептала:
— То есть, ты предлагаешь мне оставить сына и уехать с мужчиной, которого я даже не знаю?
— Я предлагаю тебе шанс, дочка, — твёрдо проговорила Таисия. — Шанс вылезти из болота. Ты заслуживаешь лучшего. И он тебя ждёт. Он готов помогать. Он сказал:
— Если дочь твоя захочет, мы уедем ко мне на родину и начнем жизнь с чистого листа.
В комнате наступила тишина. Анжела сидела, глядя в одну точку. Потом произнесла почти шёпотом:
— А Гоша?.. Он ведь… всё равно надеется.
— Пусть надеется, — отрезала мать, поджав губы. — Ты уже надеялась — и что? Больше не надо. Теперь думай не о нём, а о себе.
Через три недели Анжела стояла у окна. Чемодан был собран, Сашка у бабушки, Вениамин был внизу, в машине. Егор ходил по комнате из угла в угол, волосы всклокочены, губы поджаты. Он не кричал, наоборот, говорил тихо, как будто каждое слово давалось с болью.
— Ты ведь говорила, что любишь, — прошептал он, не глядя на неё. — Я не понимаю… Ты же обещала.
Анжела медленно повернулась к нему. Лицо у неё было осунувшееся, но спокойное.
— Я и правда любила, Гоша, — произнесла она, не скрывая слёз. — Но знаешь, когда любишь, всё время веришь. А я устала верить. Устала ждать. Устала тянуть на себе нас двоих.
Егор опустился на край дивана, провёл рукой по лицу и сказал сдавленно:
— Я пытался… Я правда пытался…
Анжела подошла, села рядом. Несколько секунд они просто сидели в тишине. Потом она тихо произнесла:
— Не надо меня винить. Я просто выбрала то, что не убивает. А тебя… я не ненавижу. Просто… прощаю. —Она встала, накинула пальто, взяла чемодан и направилась к двери. Перед тем как выйти, обернулась:
— Сашка будет у мамы. Помни об этом. Если… захочешь его увидеть, спроси у неё. Я не запрещаю. —И ушла.
Спустя неделю Анжела уже жила в чужом городе, с чужим мужчиной, в доме с белыми стенами и видом на парк. Вениамин был вежлив, размерен, не шумел, не требовал, оплачивал всё без лишних разговоров. Но сын снился ей по ночам. Молчаливый, с грустными глазами, стоящий в прихожей и держащий игрушечный грузовик.
Время летит незаметно. И вот Саше исполнилось четырнадцать. Он вытянулся, голос стал ниже, и реже улыбался. В школу ходил сам, уроки делал молча, редко жаловался, а если и жаловался, то шутя, чтобы не грузить бабушку. Таисия Николаевна, уже поседевшая, следила за ним пристально, будто боялась: вот ещё немного и ускользнёт. Ведь у мальчишки всё чаще в глазах проскакивала отцовская тень.
Отец с сыном они виделись редко, но постоянно. Егор наведывался по выходным: приносил винтики, странные штуки из старых пылесосов, иногда шоколадки. У него теперь была своя мастерская. Небольшая, на первом этаже старого жилого дома, с вывеской «Ремонт бытовой техники». Там всегда многолюдно. Саша любил туда заходить: он садился в угол на табурет и просто смотрел, как отец ловко крутит отвёртку, раскручивает микроволновку, достаёт сгоревшую деталь и говорит спокойно:
— Починим. Всё починим. Всё можно починить, если руки из правильного места.
Иногда он давал сыну подержать инструмент. Саша старался не улыбаться слишком явно, но внутри что-то согревало. Там, в мастерской, было неуютно по быту, но приятно душе. Там его не одёргивали, не спрашивали про оценки, не говорили: «Сядь ровно», «Сними ботинки», «Опять грязные джинсы?». Там он чувствовал себя… спокойно рядом с отцом.
Однажды, в середине весны, Саша сидел на кухне с бабушкой. Таисия Николаевна резала варёную картошку на салат и одновременно смотрела выпуск новостей.
— Сань, подай мне соль, — бросила она, не оборачиваясь.
— Баб, — вдруг заговорил Саша, протягивая банку с сыпучей солью, — а ты меня к папе отпустишь?
Женщина замерла на полуслове. Нож завис в воздухе.
— В гости? — переспросила она, как бы не услышав.
— Нет, — ответил он просто. — Жить. Я хочу к нему переехать.
Таисия резко поставила нож на разделочную доску, выпрямилась и развернулась к нему.
— Саша, ты с ума сошёл? У тебя тут школа, друзья, комната. У тебя тут я. У отца мастерская, и всё в пыли.
— Но у него мне хорошо, — тихо произнёс Саша, глядя ей прямо в глаза. — И я у него не пыль. Он меня не толкает, не говорит, что я мешаю. Он просто… со мной. И всё.
— Ты хочешь бросить школу, да?! Жить в этом сарае?!
— Я не брошу, — спокойно ответил он. — Я всё равно доучусь. Только буду возвращаться туда, где мне дышится легче. Папа меня любит и хочет, чтоб я с ним жил
Таисия Николаевна села за стол, потрясённая.
— А мать твоя?! Она же не простит…
— Мама и так уже не со мной, — прошептал Саша, опуская глаза. — Она звонит, да. Присылает деньги. Но практически ее у меня уже нет. А папа? Он рядом.
В тот же вечер Александр собрал рюкзак. Несколько футболок, спортивный костюм, тетради, наушники. Книги, правда, не влезли, он сложил их в отдельный пакет.
Егор открыл дверь своей мастерской, не сразу поняв, что происходит.
— Пап, я поживу у тебя, если не против, — сказал Саша, глядя ему в глаза.
Егор растерянно посмотрел на сына, потом на рюкзак, на пакет. Моргнул несколько раз, будто соринка в глаз попала.
— И бабушка тебя отпустила? — спросил он с хрипотцой в голосе.
Саша кивнул.
— Расстроилась, конечно, покричала, но меня этим не остановить. Я хочу жить с тобой, пап, и учиться твоему ремеслу.
Егор сглотнул, отвёл взгляд, потом быстро шагнул вперёд и обнял сына крепко, прижав к себе.
— Давай, — сказал он, едва не сорвавшись. — Только сразу предупреждаю: тут сквозит, кухня на троечку, а будить буду в семь утра.
— Согласен, — улыбнулся Саша, крепче сжав отцовскую спину.
Через пару дней позвонила Анжела не могла дозвониться до сына, поэтому набрала мать, и та сообщила ей новость.
— Мам, ты серьёзно? Он ушёл? — голос её дрожал.
— Ушёл, — вздохнула Таисия Николаевна. — Ушёл и не оглянулся. Всё как в кино.
— Я не верю… Он что, не хочет со мной даже поговорить?
— Он сказал, что у него есть отец. И он хочет быть с ним. Видно, устал быть между. Он взрослый, Анжела. Ты сама его сделала взрослым, когда оставила здесь.
Через месяц Анжела приехала без Вениамина, одна. Саша не бросился в объятия. Просто стоял у порога мастерской, вытирая руки об испачканный в масле фартук.
— Привет, — сказал он, глядя на мать. — Как ты?
— Нормально, — ответила она и, помедлив, добавила: — А ты?
Он пожал плечами.
— Тоже нормально. Мы с папой починили уже семь пылесосов, три чайника и одну кофемашину.
Анжела улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты… счастлив?
Саша не ответил сразу. Он посмотрел на отца, тот стоял чуть поодаль, опершись на косяк, с виноватой, но светлой улыбкой.
—Да, очень. Зря вы с бабушкой говорили, что папа плохой, он самый лучший…— Анжеле нечем было ответить на слова сына. Она знала и раньше, что Егор и правда был хорошим, не сравнить с нынешним ее мужем, но по взгляду бывшего поняла, что обратной дороги у нее нет и вышла…