Прощание с сакурой: идеология божественного ветра
К концу 1944 года любому трезвомыслящему японскому штабисту было понятно: война проиграна. Американская промышленная машина, работая на полных парах, штамповала авианосцы, линкоры и самолеты с такой скоростью, что японские заводы, страдающие от нехватки ресурсов, просто не могли за ней угнаться. Некогда непобедимый императорский флот был разбит, лучшие пилоты завершили свой путь в «большой марианской охоте на индеек», а американские «Летающие крепости» уже ровняли с землей японские города. В этой отчаянной ситуации, когда традиционные методы войны исчерпали себя, вице-адмирал Такидзиро Ониси, командующий первым воздушным флотом на Филиппинах, предложил решение, от которого веяло одновременно самурайской отвагой и холодным безумием. Он предложил создать специальные ударные отряды, которые будут вручать огненные послания вражеским кораблям. Так родился «божественный ветер» — камикадзе.
Сама идея была не нова. Самопожертвование во имя императора и страны было краеугольным камнем кодекса бусидо. Но Ониси поставил эту идею на поток, превратив единичные акты героизма в отлаженную военную тактику. Он не приказывал, он предлагал. И добровольцев, как ни странно, оказалось больше, чем самолетов. Вчерашние студенты, призванные в армию, романтичные юноши, воспитанные на историях о верности и долге, выстраивались в очередь, чтобы получить свой билет в один конец. Пропаганда работала безупречно. Им говорили, что их жертва не будет напрасной, что их уход — это не конец, а превращение в божество, в одного из духов-хранителей нации, которые вечно будут жить в храме Ясукуни. Их сравнивали с лепестками сакуры, которые красиво опадают на пике своего цветения.
Эта эстетизация прощания с жизнью была мощнейшим психологическим оружием. Молодые пилоты, многие из которых едва успели научиться взлетать и садиться, искренне верили в свою высокую миссию. Они не были бездушными роботами. Они писали трогательные письма родным, сочиняли прощальные стихи, мечтали о будущем, которого у них не будет. Один из пилотов, Исао Мацуо, писал в своем последнем письме: «Мама, пожалуйста, не горюй обо мне. Это честь — уйти во имя нашей страны. Я буду ждать тебя в храме Ясукуни». Эта вера, помноженная на юношеский максимализм и давление коллектива, создавала тот самый феномен камикадзе. Отказаться от такой «чести» было практически невозможно. Это означало покрыть позором не только себя, но и всю свою семью.
Подготовка камикадзе занимала от нескольких недель до трех месяцев. Их не учили сложным фигурам пилотажа или тактике воздушного боя. Их задача была простой: взлететь, найти цель и завершить свой путь, направив самолет, начиненный 250-килограммовой бомбой, в палубу американского авианосца. Самолеты, которые им выдавали, чаще всего были устаревшими «Мицубиси Зеро», с которых снимали все лишнее оборудование, чтобы увеличить скорость и дальность. Иногда это были и вовсе специально созданные самолеты-снаряды «Ока» («Цветок сакуры»), которые подвешивались под бомбардировщик и отцеплялись недалеко от цели. У пилота такой «летающей бомбы» билет был только в одну сторону.
За весь период существования специальных ударных отрядов, с октября 1944 по август 1945 года, было совершено несколько тысяч боевых вылетов. Они смогли отправить на дно и надолго вывести из строя сотни американских кораблей, нанеся флоту США серьезный урон и, что еще важнее, посеяв в рядах американских моряков ледяной трепет. Они не могли понять, как можно воевать с противником, который так легко прощается с жизнью. Но этот тактический успех не мог изменить стратегического исхода войны. «Божественный ветер» оказался лишь красивым и трагическим жестом отчаяния, последней попыткой проигравшей нации сохранить лицо.
Клинок и повязка: обязательные атрибуты смертника
Каждый вылет камикадзе был обставлен как священный ритуал. Это было не просто выполнение боевого задания, а церемония прощания с жизнью и перехода в вечность. И каждый элемент этой церемонии был наполнен глубоким символическим смыслом. Двумя главными, обязательными атрибутами пилота-смертника были головная повязка-хатимаки и самурайский клинок. Эти две вещи связывали вчерашнего студента с многовековой воинской традицией Японии, превращая его в последнего самурая, идущего в свой последний бой.
Хатимаки — белая полоска ткани, повязываемая на лоб, — была традиционным атрибутом воинов, ремесленников, всех, кто собирался выполнить какую-то сложную и ответственную работу. Она символизировала концентрацию духа, решимость и готовность идти до конца. На повязках камикадзе обычно изображался красный круг — хиномару, символ восходящего солнца и японского флага. Кроме того, на них наносились иероглифами различные патриотические лозунги и призывы: «Обязательно победить!», «Семь жизней за императора!», «Божественный ветер». Эти надписи были своего рода молитвой, мантрой, которую пилот повторял про себя, ведя самолет к цели. Повязку ему часто повязывали его товарищи или командир, что было знаком благословения и единства.
Вторым, не менее важным, атрибутом был клинок. Самурай и его меч — понятия неразделимые. Меч считался душой воина, его честью. И пилоты-камикадзе, считавшие себя наследниками самураев, не расставались с клинками даже в кабине самолета. Это мог быть длинный самурайский меч-катана, который передавался в семье из поколения в поколение, или короткий кинжал-кусунгобу, более известный как танто. В своих прощальных записках многие пилоты упоминают, что берут с собой в полет именно такой кинжал. Он был не столько оружием, сколько символом. В тесноте кабины «Зеро» от него не было никакой практической пользы. Но его присутствие придавало пилоту уверенности, связывало его с духами предков.
Однако некоторые исследователи, например, Юрий Иванов, автор книги «Камикадзе: пилоты-смертники», ставят под сомнение массовость этого явления. Он утверждает, что в условиях тотальной войны, когда металла не хватало даже на производство самолетов и снарядов, японская промышленность просто не могла себе позволить тратить драгоценную сталь на изготовление ритуальных клинков для тысяч пилотов. Скорее всего, настоящие фамильные мечи были у немногих, в основном у офицеров из знатных самурайских родов. Большинство же рядовых пилотов, вероятно, обходились без них или использовали какие-то упрощенные, суррогатные варианты. Но даже если клинок был не у каждого, сама идея, сам миф о том, что камикадзе уходит в бой с мечом, был чрезвычайно важен для поддержания боевого духа.
Помимо этих двух главных символов, существовали и другие элементы ритуального облачения. Например, многие пилоты надевали под летный комбинезон чистое белье. Белый цвет в японской традиции — это цвет прощания, цвет ритуальной чистоты. Самурай, готовясь к своему последнему ритуалу, всегда облачался в белое. Надевая белую рубаху, камикадзе как бы заранее готовился к своему последнему полету, принимая свою судьбу.
Вся эта сложная система ритуалов и символов была направлена на одно — помочь молодому человеку преодолеть естественный страх, превратить его последний полет из трагедии в триумф воли. Хатимаки концентрировала его мысли, меч давал ему силу предков, а белая рубаха готовила его к переходу в иной мир. Он был не просто пилотом, он был жрецом в храме войны, совершающим священный обряд во имя нации и императора.
Пояс тысячи стежков: женская магия для мужской войны
В суровом и аскетичном мире японской армии, где чувствам и эмоциям не было места, существовал один удивительный ритуал, который связывал пилота-камикадзе с миром женщин, с домом, с любовью. Это был сэннинбари — «пояс тысячи стежков». Этот пояс, сделанный из куска белой ткани, был мощнейшим оберегом, который готовили для воина его близкие женщины — мать, жена, сестра или возлюбленная. Считалось, что этот пояс, вобравший в себя добрые пожелания тысячи разных людей, способен отвести беду и вражескую сталь, придать храбрости и принести удачу.
Процесс создания сэннинбари был целой церемонией. Женщина, готовящая пояс для своего сына или мужа, выходила на улицу, в храм или на вокзал с куском ткани и красной ниткой. Она подходила к прохожим женщинам и просила каждую сделать на ткани один стежок. По традиции, желательно было, чтобы это были молодые и добродетельные девушки. Каждая женщина, делая стежок, вкладывала в него свою молитву, свое пожелание воину. Так, стежок за стежком, на поясе собиралась тысяча узелков. Тысяча — сакральное число в японской культуре, символизирующее удачу и долголетие. Часто из этих красных стежков вышивали какой-нибудь патриотический иероглиф или изображение тигра, который также считался символом храбрости.
Для камикадзе, чей путь был заранее предрешен, сэннинбари имел особое значение. Он не мог изменить его судьбу, но он был материальным воплощением любви и заботы тех, кто оставался на земле. Надевая этот пояс, пилот чувствовал тепло рук своей матери, он знал, что о нем помнят и молятся. Это была его последняя ниточка, связывающая его с миром живых. В условиях, когда подготовка смертника занимала до трех месяцев, у его родных было достаточно времени, чтобы собрать заветную тысячу стежков.
Традиция сэннинбари уходит корнями в глубокую древность, во времена самурайских войн. Но во время Второй мировой войны она получила новое, массовое распространение. Эти пояса стали неотъемлемой частью солдатской экипировки. Их носили не только камикадзе, но и обычные пехотинцы, и моряки. Это было проявлением «народной магии», попыткой простых людей защитить своих близких в условиях, когда от них ничего не зависело.
Помимо пояса, существовали и другие обереги, которые женщины готовили для воинов. Например, маленькие мешочки-омамори, в которые зашивали щепотку родной земли, прядь волос или свиток с молитвой из буддийского храма. Эти талисманы должны были напоминать солдату о доме и придавать ему сил.
Для камикадзе, которым предстоял полет без возврата, эти простые, сделанные женскими руками вещи, были дороже любых наград. Они были символом того, за что он отправлялся в свой последний полет, — за свою семью, за свой дом, за свою землю. В холодном и безличном механизме тотальной войны сэннинбари был островком человеческого тепла, последним приветом из той мирной жизни, которую он оставлял навсегда. Это была тихая женская молитва, вплетенная в ткань, которая сопровождала мужчину в его последнем, решающем бою.
Бумажные куклы и прах друзей: личные талисманы в кабине пилота
Помимо обязательных ритуальных предметов, вроде хатимаки и сэннинбари, каждый камикадзе брал с собой в последний полет что-то личное, сокровенное. Это были маленькие талисманы, которые должны были принести удачу, помочь выполнить миссию и облегчить переход в иной мир. Кабина тесного «Зеро» превращалась в своего рода передвижной алтарь, где соседствовали официальная символика и глубоко личные, интимные вещи.
Набор этих талисманов был самым разнообразным. Часто это были маленькие бумажные куколки, которые символизировали самого пилота или его близких. Считалось, что такая куколка может принять на себя злую судьбу, отвести беду. Другими популярными оберегами были фигурки журавлей-цуру. Журавль в Японии — символ долголетия и счастья. Подарить тысячу бумажных журавликов — значит пожелать человеку здоровья. Для камикадзе этот символ приобретал трагический смысл. Он брал с собой в полет, завершающий жизненный путь, талисман долголетия. Возможно, это была надежда на то, что его дух будет жить вечно.
Некоторые пилоты брали с собой маленьких воздушных змеев, свитки с буддийскими или синтоистскими молитвами, фотографии родных. Все эти предметы должны были укрепить его дух, помочь сосредоточиться на выполнении «божественной миссии». Камикадзе верили, что эти талисманы помогут им быстрее найти цель и не дрогнуть в последний, решающий момент.
Иногда в кабине самолета оказывались и совсем уж необычные, пронзительные в своей трагичности вещи. Некоторые пилоты брали с собой прах или локоны волос своих друзей, которые тоже мечтали стать смертниками, но не дожили до своего вылета — покинули строй во время тренировок или на подлете к цели. Забирая с собой частичку друга, камикадзе как бы выполнял его последнюю волю, давал ему возможность вместе с ним совершить этот подвиг. Это был высший акт боевого братства, выходящий за пределы земного бытия.
История сохранила и вовсе уникальные случаи, которые, однако, были скорее исключением из правил. Так, лейтенант Тецуо Тенифуджи, совершивший свой последний вылет уже после того, как император Хирохито объявил о капитуляции Японии, взял с собой свою молодую жену Асако. Их вылет был не боевым заданием, а актом протеста против решения императора, которое они считали позором. Они вместе совершили свой последний полет, продемонстрировав свою верность идеалам, которые уже были повержены. Этот случай — пример того, как личная трагедия и идеологическая убежденность сплетались в один тугой узел.
Все эти маленькие, личные вещи, которые пилоты брали с собой в кабину, очеловечивают образ камикадзе. Они показывают, что это были не фанатики-зомби, а живые люди со своими страхами, надеждами и привязанностями. Они отправлялись в последний полет не потому, что не ценили жизнь, а потому, что верили, будто их поступок имеет высший смысл. И эти талисманы были для них последней связью с тем миром, который они так отчаянно пытались защитить.
Последний ритуал: чарка саке и прощальное письмо
Вылет камикадзе был обставлен с максимальной торжественностью. Это был спектакль, срежиссированный для того, чтобы поднять боевой дух и укрепить решимость пилотов. Перед вылетом всегда проводилась специальная церемония. Пилоты, одетые в парадную форму, выстраивались перед своим командиром. Он произносил напутственную речь, говорил о высокой чести, которая им выпала, о долге перед императором и нацией. Затем наступал самый важный момент ритуала — каждый пилот получал свою последнюю чарку саке.
Эта традиция уходит корнями в самурайское прошлое. Перед боем или перед совершением последнего ритуала самурай всегда выпивал чарку саке. Это был не способ забыться. Наоборот, это был акт очищения, прощания с мирской суетой. Выпивая саке, воин как бы отстранялся от всего земного и готовился к переходу в иной мир. Для камикадзе эта церемония имела тот же смысл. Они выпивали свою последнюю чашу, прощаясь с жизнью и подтверждая свою готовность исполнить долг до конца.
После этого пилотам вручали цветы от местных девушек, они повязывали свои хатимаки, и под звуки патриотических песен шли к самолетам. Провожавшие их товарищи махали им ветками сакуры. Все было обставлено очень красиво и трагично. Этот ритуал превращал роковой вылет в героический эпос, в котором каждый пилот был главным героем.
Но перед тем, как сесть в кабину, каждый камикадзе должен был выполнить еще один, последний долг — написать прощальное письмо, или «исан». Эти письма, адресованные родным, являются, пожалуй, самыми пронзительными документами той эпохи. В них молодые парни, которым было от 17 до 25 лет, пытались объяснить свой поступок, попрощаться с близкими и выразить свои последние мысли.
Стиль этих писем очень разный. Некоторые написаны сухим, официальным языком, полным патриотических штампов. Чувствуется, что они писались под надзором и по определенному шаблону. Но во многих письмах сквозь пафосные фразы прорываются живые человеческие чувства: любовь к родителям, нежность к сестрам и братьям, сожаление о так и не сбывшихся мечтах.
«Дорогие папа и мама, — писал капрал Исао Мацуо, — я счастлив, что родился в Японии и что мне выпала честь уйти во имя нее. Не печальтесь обо мне. Я стану божеством и буду вечно охранять нашу страну». А вот строки из письма лейтенанта Рёдзи Уэхары, студента-экономиста, который до последнего сомневался в смысле этой войны: «Завтра человек, веривший в свободу, покинет этот мир. В моих мыслях нет ничего, кроме пустоты. Я не знаю, правильно ли то, что я делаю. Но я иду, потому что таков мой долг».
Многие пилоты в своих последних письмах сочиняли прощальные стихи в жанре хайку или танка. Это была еще одна старая самурайская традиция. В нескольких коротких строчках воин должен был выразить свое отношение к жизни и смерти. «Если б только мы могли, как лепестки сакуры весной, опасть чистыми и сияющими», — написал один из них.
Эти письма проходили военную цензуру и доставлялись родным уже после того, как пилот совершал свой вылет. Они были его последним словом, его завещанием. И сегодня, читая эти строки, написанные рукой молодых людей, идущих в свой последний полет, понимаешь всю глубину трагедии камикадзе. Трагедии целого поколения, чью любовь к жизни и родине пропаганда направила по пути самопожертвования.