— Дура, какая же я дура, зачем я ему сказала?! — прошептала Таллия, глядя на бездыханное тело отца на своих руках.
Семь дней назад.
Три года небеса едва-едва проливали на Эльдарин капли милосердия, которыми стала обычная вода. Земля, некогда плодородная, теперь напоминала гигантское выжженное поле, среди которого бродили лишь тени людей. Хоть как-то спасала деревню только речка неподалёку да пара обмельчавших колодцев.
В кузнице гнома Борги воздух дрожал от звона металла – двадцатилетняя Таллия била молотом по раскалённой заготовке, её сильные руки вздувались венами, а капли пота, смешиваясь с сажей, оставляли тёмные дорожки на упрямом лице. Каждый удар был словно криком против общего бессилия.
— Шестерня готова, — буркнула она, опуская деталь в холодную воду.
Борги, мрачно наблюдавший в дверной проём, лишь покачал головой:
— Зря старалась, девчонка. Река высохла почти до дна всего за ночь – насосу нечего качать.
Ещё одна беда на их головы. А за порогом кузни уже разворачивалась безмолвная агония. Староста Горран, отец Таллии, обходил умирающие дворы с холщовым мешком. Его обычно громкий голос звучал надтреснуто, как будто рвалась сухая лоза:
— Несите золото, кольца, фамильные реликвии... Король даст воду за верность!
Женщина с потрескавшимися губами сунула в мешок детский серебряный колокольчик:
— Берите всё... Лишь бы дитя дожило до дождя…
Недовольных уже не осталось. Ни купить, ни отнять воду у других нельзя. Только король мог даровать такую благосклонность и роскошь, как глоток воды.
Таллия перехватила отца у грязного колодца, её глаза горели яростью:
— Верни эти ценности обратно, а мне дай три дня – принесу голову дракона к нам на порог!
Отец схватил её за запястье, и в его выцветших глазах мелькнуло нечто среднее между усталостью и жалостью:
— Прекрати! Это верная смерть, и ты это знаешь. Сколько людей не вернулось с его горы, даже король не может его победить, лишь задобрить!
Она вырвалась, сжимая кулаки до боли:
— Это он украл дожди! Я убью его, и реки наполнятся!
— Молчи! — его ладонь со звоном шлёпнулась о глиняную стену, оставив кровавый отпечаток. — Король – наша последняя надежда, и если я не заслужил воду в награду за примерную службу, то хоть куплю её за золото! Это надёжнее, чем твоя пустая бравада и неизбежная смерть!
На рассвете он ушёл, унося мешок с последними сокровищами Эльдарина. Таллия просидела у горна всю ночь – раскалённый металл шипел под её солёными слезами. Она ничего не могла сделать, когда-то давно пообещав отцу больше никогда не убегать от него без разрешения.
Семь дней деревня существовала на грязной жиже из колодца и остатках воды в реке. И всё это время Таллия не находила себе места от беспокойства и всё ещё теплящейся надежды, что всё не зря. На восьмое утро у ворот послышался хриплый крик стражника:
— Староста!.. Он вернулся!..
Горран полз по раскалённой пыли как подстреленный зверь. Его дорогой кафтан висел лохмотьями, обугленные края дымились едким запахом палёной плоти. Но ужаснее всего были золотые ручьи – густая, тяжёлая жидкость, похожая на расплавленный металл, – что струились из его рта и глазниц, оставляя на земле мерцающие дорожки. На груди, чуть левее сердца, алел герб короля: стальной тигр, сжимающий в зубах хрустальную каплю.
— Папка! — Таллия бросилась к нему, пытаясь приподнять.
Золотая жидкость жгла руки, оставляя на её пальцах красные пятна, но она не замечала, широко распахнутыми глазами глядя на отца. Он захрипел, выплёвывая сгустки металла:
— Раз-би...тый... Пик... Дра-кон... Кон-тролирует… — пальцы судорожно дёрнулись куда-то к боку. — Не... ве...
Но договорить он не успел, его тело обмякло на её руках, а взгляд затянула мутная тёмная плёнка.
Рыдания Таллии разорвали тишину. Никто из деревни не решался подойти к ним. Общее ощущение горя и постоянных бед запечатало губы.
Слово "контроль" эхом отдавалось в висках Таллии.
"Король отказал... — пронеслось в её голове. — И он тогда пошёл к дракону? Один? Потому что я предложила! Неужели это я убила отца?!"
Страшная боль отдалась в сердце эхом тех последних слов: “Когда ты поймёшь, что тебе не поможет король, я стану твоим спасением! Я докажу, что достойна быть твоей дочерью, ты будешь мной гордиться так же, как гордился бы сыном!”
— Это дракон пытался сжечь его заживо! Он убил его, не знаю, как, но убил! Я вырву твоё сердце, чешуйчатая тварь! — прорычала она, раз за разом стуча кулаком в землю, будто физическая боль могла бы хоть как-то заглушить моральную. “Прости, отец, я должна была убить его раньше”.
Борги оттащил её от тела, его голос звучал резко, как удар клинка о наковальню:
— Очнись! Видишь узор ожогов? Это следы рун защиты, а не драконьего пламени!
— Это на теле, а одежда?! Он сам сказал про Пик, и ты не хуже меня знаешь, что это логово дракона! — Таллия вцепилась пальцами в плечо наставника. — Скажи, скажи мне, что есть что-то мощное, что поможет даже против единственного оставшегося дракона!
Она не могла поверить, что всё так и закончится. Выжженной от жажды деревней. Собственной бесполезностью. Неотмщённым отцом. Таллия – дочь старосты деревни, теперь судьба каждого оставшегося в живых – это её ответственность.
Гном Борги мрачно молчал, пока Таллия лихорадочно осматривала тех немногих, что остались в деревне и собрались вокруг. Взрослые закрывали глаза детям, прижимая к себе крепче, старались не смотреть прямо на Таллию, но она замечала их взгляды украдкой. Обречённость и капля надежды. Сомнения. Страх.
— Есть, но тебе это не под силу, — тихо и твёрдо сказал Борги, глядя с жалостью на Таллию. — Молот убьёт тебя быстрее, чем ты сделаешь даже шаг. Быстрее дракона. Быстрее жажды.
— Ты же не о том молоте, правда? — нервно усмехнулась Таллия, так и не отпуская плечо Борги. — Это уж точно сказка! Даже дети в него не верят! - уверенно сказала она, но, посмотрев в глаза гному, уже не так уверенно спросила: — Сказка же?
Если бы он существовал, то другие бы его нашли и убили дракона, это точно.
А вы можете поверить в существование сказки?