Книга «Почему одни страны богатые, а другие бедные» или в оригинале «Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty» — «Почему страны терпят неудачу: происхождение власти, процветания и нищеты» опубликована в 2012 году. У книги два автора это Дарон Аджемоглу, турецко-американский экономист армянского происхождения, и Джеймс Алан Робинсон, британский экономист и исследователь в области политики, профессор Школы публичной политики имени Харриса (Чикагский университет). Оба автора имеют впечатляющий послужной список преподавания в самых престижных ВУЗах США, а список наград венчает совместная Нобелевская премия по экономике, полученная в 2024 году «за исследования формирования институтов и их влияния на благосостояние».
Собственно, как видно из названия исследования, авторы книги принадлежат к числу сторонников институциональной экономики или институционализма. Институционализм, это школа экономической теории, изучающая эволюцию социальных институтов, таких как традиции, мораль, право, семья, общественные объединения, государство и др., и их влияние на формирование экономического поведения людей. Основоположником институциональной экономики считается Торстейн Веблен, про труды которого у меня есть отдельный доклад. Понятие институционализма включает в себя два аспекта: «институции» - нормы, обычаи поведения в обществе, и «институты» - закрепление норм и обычаев в виде законов, организаций, учреждений. Институционализм подвергает анализу не только экономические категории и процессы в чистом виде, но и институты, внеэкономические факторы. У институционализма есть характерные отличия от других экономических школ, и главное отличие, необходимое для понимания рассматриваемой в докладе работы, является, то, что последователи институционализма рассматривают экономику не как базис для остального общественного устройства, а считают все сферы общества равноправными и взаимосвязанными. Они исследуют экономику лишь как часть социальной системы.
Итак, первая глава книги начинается с описания города Ногалес, разделенного на две части границей США и Мексики. Ногалес из США, понятное дело, сильно опережает по уровню жизни Ногалес из Мексики и авторы задаются вопросом, почему города с одинаковыми географическими условиями и примерно одинаковым населением так сильно отличаются друг от друга. Собственно, отличия двух городов понятны, один расположен в Мексике, другой в США, поэтому авторы переходят к более широкому вопросу: почему отличаются экономические и политические институты двух стран. Этот вопрос будет встречаться на протяжении всей книги.
Для поиска ответа на этот вопрос авторы приводят историческую справку о начале колонизации Америки европейцами. В Южную Америку прибыли испанцы, которые занялись обращением в рабство местного населения с целью разработки полезных ископаемых, прежде всего золотых и серебряных рудников. Помимо этого испанцы занимались грабежом, а также облагали население огромными налогами. То есть сформировалась экономическая система, основанная на жестокой эксплуатации туземного населения с целью обогащения испанских колонистов, которая заложила основы высочайшего экономического неравенства в Южной Америке.
В противовес этому приводится колонизация Северной Америки англичанами. Изначально англичане прибыли в Америку с той же целью, что и испанцы, то есть обратить местное население в рабов и добывать золото. Однако быстро обнаружилось, что местное население слишком мало, а крупных запасов золота поблизости нет. Тогда руководство колонии решило жестко эксплуатировать рядовых колонистов, введя почти военное положение в колонии. Такая система, понятно, вызывала недовольство колонистов и постепенно условия смягчили. Тем не менее, английские власти пытались воспроизвести в Новом свете сословное общество, однако колонисты при ужесточении порядков сбегали из поселений на неосвоенную территорию. Поэтому руководителям колоний приходилось идти на уступки, чтобы удержать рабочую силу, в результате чего сформировался относительно демократический строй, который привел к принятию Конституции в 1787 году, после отделения от Великобритании.
В противовес этому приводится пример Мексики, где после обретения независимости к власти приходили различные вооруженные хунты, которые постоянно свергали друг друга, а лидеры военных группировок устанавливали диктаторские режимы. Нестабильность привела к тому, что права собственности оказались не защищены. И именно это, по мнению авторов, привело к тому, что Мексика не смогла перейти к промышленной революции, которая в то же время началась в США. Далее описывается бум изобретений в США, который, по мнению авторов, был возможен из-за того, что в стране действовали политические институты, которые позволяли гражданам контролировать действия правительства и, соответственно, ограничивать равный доступ к возможностям для обогащения, а в Мексике институты были направлены на обогащение элит.
В конце главы авторы резюмируют, что богатство страны зависит от того, какие институты в ней действуют, причем первостепенны политические институты, именно они определяют характер экономических институтов, а не наоборот.
Во второй главе рассматриваются другие три теории, определяющие экономическое неравенство стран, авторы полемизируют с ними, стремясь опровергнуть.
Так первой разбирается географическая теория, пожалуй, самая популярная в современном мире. Теория объясняет различия в уровне развития стран из-за климата, рельефа, плодородия почв и т.д. Авторы справедливо отвергают некоторые ошибочные положения теории, например, что в жарких странах население ленивое, однако затем критикуются уже вполне справедливые положения о плодородности почв или о том, что тропические болезни ограничивают развитие экономики. Но в книге делается вывод, что это неплодородие почв и болезни следствие отсталости, а не наоборот.
Потом берется теория о культурных различиях, которая утверждает, что у разных народов есть культурные установки, которые определяют их развитие. К этой теории, авторы, как ни странно, относятся с больше теплотой, ведь отчасти она пересекается с их собственными идеями об институтах. Тем не менее, эта теория тоже отвергается (вполне справедливо), поскольку указывается, что некоторые страны делают быстрый экономический рывок без особого изменения культурных норм, а другие, переняв европейскую культуру, вовсе не развиваются как Европа.
Последней рассматривается, так называемая, теория о невежестве. Теория невежества настаивает на том, что бедные страны бедны потому, что в них часто случаются сбои рыночных механизмов, а местные экономисты и властные элиты не знают, как это исправить, и в прошлом следовали неверным советам о том, как следует это исправлять. Богатые страны, соответственно, богаты именно благодаря тому, что сумели понять, какую политику нужно проводить, чтобы успешно исправлять провалы рынка. Теория опровергается примерами, когда в развивающиеся страны нанимались в качестве советников видные экономисты, применявшие передовые научные теории, однако ничего сделать не могли, из-за инертности политических институтов.
В итоге авторы пишут, что все три теории не работают и переходят к изложению своей.
В третьей главе авторы начинают введение в сущность своей теории. Сначала приводится понятие экстрактивных и инклюзивных экономических институтов. Эти понятия довольно простые. Инклюзивные институты разрешают и, более того, стимулируют участие больших групп населения в экономической активности, а это позволяет наилучшим образом использовать их таланты и навыки, при этом оставляя право выбора – где именно работать и что именно покупать – за каждым отдельным человеком. Частью инклюзивных институтов обязательно являются защищенные права частной собственности, беспристрастная система правосудия и равные возможности для участия всех граждан в экономической активности; эти институты должны также обеспечивать свободный вход на рынок для новых компаний и свободный выбор профессии и карьеры для всех граждан. Из описания легко понять, что здесь подразумеваются развитые капиталистические страны, и, по сути, только они.
Все страны, которые не попали в число этих стран, по умолчанию относятся к тем, в которых действуют экстрактивные экономические институты. Это институты, которые направлены на то, чтобы выжать максимальный доход из эксплуатации одной части общества и направить его на обогащение другой части.
При этом отмечается, что инклюзивные экономические институты, это не просто наличие свободного рынка, а равный доступ всего населения к его возможностям. Инклюзивные институты обеспечивают технологические инновации и образование граждан, и, по мнению авторов, без инклюзивных институтов процесс инноваций, как правило, буксует, образование тоже находится на низком уровне, поскольку у правительства нет стимулов вкладываться в него.
Вслед за экономическими разбираются и понятия политических институтов, они по аналогии с экономическими тоже бывают инклюзивными и экстрактивными. Характер политических институтов определяют две вещи: наличие политического плюрализма и централизации власти. Плюралистические политические системы распределяют власть между разными силами и группами в обществе и при этом ограничивают все эти группы в применении этой власти. При этом у власти должна быть монополия на насилие, то есть государственное устройство должно быть централизованным.
Инклюзивными политические институты являются одновременно достаточно плюралистическими и централизованными. Если хотя бы одно из этих условий не соблюдено, политические институты классифицируются как экстрактивные. То есть, страна с инклюзивными политическими институтами, это стандартная буржуазная демократия. Страны же с экстрактивными институтами могут быть двух типов, как жесткий авторитарный режим, типа Туркменистана, так и нефункционирующее государство, вроде Сомали.
Экономические и политические институты тесно связаны между собой, но при этом первоочередны политические, они создают и определяют характер экономических институтов.
Затем разбирается вопрос, почему возникают экстрактивные институты, если они не выгодны для общества. Ответ состоит в том, что правящей элите удобны экстрактивные институты, поскольку пользуясь неограниченной властью, элита направляет все ресурсы на личное обогащение. При этом элита противится любым изменениям, включая научно-технические изобретения, из-за чего прогресс в экстрактивных институтах идет медленно.
Впрочем, авторы отмечают, что иногда довольно ощутимое развитие возможно при экстрактивных институтах, это возможно, в случае если элита направит ресурсы в высокопроизводительные секторы экономики, которые она контролирует, пример торговля сахарам с плантаций островов Карибского бассейна в 16-18 веках. Другой пример, это индустриализация и экономический рост в СССР, начиная с первой пятилетки (1928–1932) и вплоть до 1970-х годов. Советский Союз достиг довольно высоких темпов экономического роста, поскольку мог использовать силу государства, чтобы перебросить трудовые ресурсы из сельского хозяйства, где они использовались неэффективно, в промышленность. Во-вторых, экономический рост может начаться в том случае, если инклюзивные институты каким-то образом, хотя бы частично, возникают в условиях экстрактивных политических институтов, здесь в пример приводится Южная Корея в начале своего существования.
При этом, по мнению авторов, экономический рост при экстрактивных институтах всегда ограничен и временен, а реальных инноваций быть не может, только заимствования и перераспределение ресурсов. То есть, в данной теории СССР не вводил никаких реальных инноваций, а КНР авторы пророчат мрачное будущее, при отсутствии смены режима.
Далее авторы пытаются проследить исторический путь становления институтов. В четвертой главе описывается, как эпидемия чумы повлияла на феодальный строй в Западной Европе, а именно дефицит рабочей силы, возникший из-за массовых смертей, привел к тому, что феодалам пришлось снизить нагрузку на крепостных крестьян для удержания их в своих владениях. Однако тут же рассматривается Восточная Европа, где наоборот произошло закрепощение крестьян, то есть по итогам чумы феодалы ввели еще более жесткие меры управления. И, как пишут авторы, чума в их системе не причина изменения, а лишь точка перелома, который дала возможность изменения, но изменение возможно в любую сторону и зависит от уже накопленных институциональных норм в обществе.
Далее рассматривается Славная революция в Англии, как переход к инклюзивным институтам и поднимается вопрос, почему первый успешный переход был сделан именно здесь. И тут излагается ключевая часть теории, процитирую:
«Нет двух сообществ с одинаковыми институтами; различаются традиции и особенности права собственности – вплоть до того, как следует делить тушу убитого животного или имущество, награбленное у соседей. Некоторые сообщества признают власть старейшин, другие нет; некоторые рано достигают определенного уровня политической централизации, другие нет. Постоянно тлеющие экономические и политические конфликты разрешаются в разных обществах по-разному, в зависимости от исторических обстоятельств, личной роли отдельных людей и просто случайности.
Вначале эти отличия могут быть небольшими, но они могут накапливаться, формируя тренд. Так же как гены двух изолированных групп будут все больше различаться в силу дрейфа генов, то есть накопления случайных генетических мутаций, два изначально похожих общества будут медленно отдаляться друг от друга институционально. Хотя «дрейф институтов», так же как дрейф генов, не имеет определенного направления и даже необязательно имеет кумулятивный (накопительный) характер, но если он продолжается столетиями, то может привести к заметным, а иногда и принципиальным различиям.
Появившиеся в результате институционального дрейфа различия начинают влиять на то, как общество реагирует на политические и экономические вызовы. И в этот момент небольшие отличия становятся судьбоносными.
Огромные различия между путями экономического развития, по которым идут разные страны, появились в результате сложной взаимосвязи между институциональным дрейфом и точками перелома. Существующие политические и экономические институты – неважно, результат ли это институционального дрейфа или выбора, который сделало общество в точке перелома, – создают платформу, на которой будут разворачиваться будущие изменения».
То есть, теория говорит нам, что создание определенных институтов это результат развития мелких, незначительных различий между группами людей, которые накапливаются и в определенный, критический момент совершают качественный скачок, из-за чего общества развиваются по тому или иному пути.
Возвращаясь, к Славной революции, авторы пишут, что успех сторонников ограничения власти монарха вовсе не был предопределен, прямо указывается, что он просто стал результатом удачного стечения обстоятельств. То есть исторический детерминизм, по сути, отвергается, а случайность возводится в абсолют. И незначительные различия это, в общем-то, и есть причина возникновения неравенства стран в мире.
В пятой главе рассматривается СССР, здесь приводятся стандартные тезисы о том, что плановая экономика не может заменить «невидимую руку рынка». Коммунистические режимы в данной книге по умолчанию попадают в разряд экстрактивных, то есть нацеленных на обогащение элит. Также отсюда можно узнать, что экономический рост, в СССР не был связан с техническим прогрессом (!), а потому не мог стать устойчивым.
Далее в книге приводится пример двух народностей в Конго, живущих на берегах реки Касаи, леле и бушонгов. Уровень жизни бушунгов выше, хотя обе народности живут в одинаковой местности и имеют общее происхождение. Поэтому авторы отбрасывают географическую и культурную теорию неравенства. Вместо этого они утверждают, что все дело в политических институтах, у бушунгов в 17 веке был правитель, который объединил племена и установил централизованную власть. Хотя отмечаются, что его режим правления был, конечно, экстрактивным, некоторого роста благосостояния он добился. Но, задают вопрос авторы, почему же централизованная власть возникла у бушунгов, а не у леле? Ответ гениален:
«Почему этого не произошло, мы не знаем – слишком мало у нас сведений о том, как было устроено это сообщество в те далекие времена. Скорее всего, это просто историческая случайность».
Сделав такой замечательный вывод, авторы переходят к истории неолитической революции. Как и в предыдущих примерах, географические причины сразу отбрасываются, не имеют значение виды растений, которые тут встречаются, климатические условия и плодородие почв. Нет, чтобы перейти к оседлости и земледелию племенам охотников-собирателей, сначала им нужно было совершить институциональную революцию. В ходе этой революции появилась элита, которая сосредоточила в своих руках основную власть и использовала ее для поддержания порядка и для защиты собственности, одновременно получая возможность извлекать ресурсы из эксплуатации остального населения. То есть политика полностью определяет экономику. Вдобавок, отмечается, что земледелие проникло в мене развитые районы с переселенцами с Ближнего Востока, то есть другие племена просто переняли земледелие, как инновационную технологию. Потом рассматриваются государства Майя в Центральной Америке, которые пришли к гибели, естественно из-за экстрактивных институтов.
В конце главы, посвященной попыткам развития экстрактивных институтов, делается вывод, что такие институты обречены на упадок, по причине отсутствия в них созидательного разрушения, то есть крушения старых институтов в результате развития. Другой причиной называется то, что в экстрактивных институтах власть концентрирует в своих руках огромные богатства, что приводит к ожесточенной борьбе за эти ресурсы, что в свою очередь делает режимы нестабильными.
В шестой главе рассматривается некоторые примеры развития инклюзивных институтов до зарождения капитализма, такие как Древний Рим и Венеция в Средние века. В этих случаях инклюзивные институты постепенно вырождались и исчезали. То есть здесь показано, что не только появление инклюзивных институтов случайно, но они могут точно также превращаться обратно в экстрактивные.
В седьмой главе более подробно раскрывается тема Славной революции в Англии, приведшая к промышленной революции. То, что Англия развивалась быстрее других стран, авторы объясняют уже типично. Сложившиеся институты Англии, которые были более инклюзивными, чем в других странах, среагировали на точки перелома в виде сначала эпидемии чумы, а затем появления трансатлантической торговли, которую британские власти не смогли монополизировать. Из-за этого появился обширный класс торговцев, которые и ограничили власть монархов в Англии. Ну, а затем, сложившиеся политические институты породили инклюзивные экономические институты, приведшие к научно-техническому прогрессу.
В восьмой главе приводятся примеры экстрактивных государств и то, как они ограничивают развитие. Причем в данной теории надо понимать, что изначально вообще все страны были экстрактивными. Здесь приводятся примеры Османской империи с запретом на книгопечатание, Китай с запретом на морскую торговлю в определенную эпоху, Эфиопия в Средние века с жесткой абсолютной монархией. Любопытно, что приводятся примеры Российской империи и Австро-Венгрии, которые строили мало железных дорог, якобы из-за нежелания властей развивать транспортное сообщение (!), объясняемое боязнью революций.
В девятой главе рассматриваются случаи, когда местные институты отсталых регионов были просто уничтожены европейскими колонизаторами. Тут идут примеры колонизации юго-Восточной Азии для вывоза специй, Африки для вывоза рабов, бантустаны в ЮАР. Во всех случаях для вывоза местных ресурсов местные институты заменялись предельно экстрактивными, служащими лишь обогащению колонизаторов. В данной главе авторы все же делают довольно ценный вывод о том, что инклюзивные институты развитых стран вполне могут подпитываться эксплуатацией экстрактивных институтов менее развитых стран.
В первой части десятой главы рассказывается о становлении институтов в Австралии где ситуация похожа на заселение Северной Америки. Тут тоже немногочисленное местное население сделало бессмысленным его эксплуатацию, поэтому правительство Великобритании направляло в Австралию каторжников в ссылку. На новой земле не действовали старые порядки, не было элиты, но при этом было достаточно земли, чтобы расселиться, поэтому потомки каторжников построили инклюзивные институты без особых потрясений, как революции в Европе.
Также в этой главе рассказывается про Французскую революцию и оказанное ею последующее влияние на другие европейские страны, когда Наполеон своими завоеваниями приносил новые институты в завоёванные страны. Это авторы называют третьим удачным путем построения инклюзивных институтов, наряду со Славной революцией в Англии и колониальным капитализмом в США и Австралии. Эти части света, так сказать, выиграли, в то время как остальной мир под влиянием экстрактивных институтов не смог запустить у себя процесс индустриализации и технологические инновации, и поэтому эти страны сейчас и являются неразвитыми и бедными.
В одиннадцатой главе рассказывается о развитии инклюзивных институтов и об их устойчивости на различных примерах. Здесь приводится история правления Рузвельта, который хотел провести судебную реформу, под предлогом снижения возраста судей, для того, чтобы получить больший контроль над судебной системой, однако Конгресс и Сенат не дали этого сделать. Также в пример берется борьба с монополиями в США в начале 20-го века, когда компании крупнейших капиталистов были ограничены антимонопольным законодательством.
Здесь авторы вводят такое понятие как положительная обратная связь в инклюзивных институтах, поскольку эти институты способствуют развитию и обогащению, то даже элиты в них не заинтересованы в том, чтобы разрушить установившуюся систему сдержек и противовесов, а, следовательно, зрелые инклюзивные институты поддерживают сами себя.
В двенадцатой главе наоборот рассказывается про негативный сценарий порочного круга, который закрепляет экстрактивные институты. Здесь приводится довольно удачный пример рабовладельческого юга США, когда после номинальной отмены рабства фактическое положение дел в экономике с батраками-неграми и белыми землевладельцами, по сути, осталось копией прежнего строя.
Здесь также разбирается такое понятие как «железный закон олигархии» немецкого социолога Роберта Михельса, который гласит, что институты авторитарных режимов самовоспроизводятся, не только пока у власти пребывает одна и та же элита, но даже когда власть переходит к совершенно новым людям. Сущность «железного закона олигархии» состоит в том, что новые лидеры берут верх над старыми, обещая радикальные изменения, но в результате все остается на своих местах, поскольку новые лидеры просто подстраивают институты под личное обогащение, воспроизводя старый строй. В качестве примера приводится свержение монархии в Эфиопии офицерами-марксистами и провозглашении курса на социализм, но в итоге глава офицеров установил личную диктатуру и стал жить в роскоши как монарх. Сами авторы не согласны считать теорию Михельса законом, но в их версии экстрактивные институты тоже очень устойчивы, благодаря негативной обратной связи. Однако поскольку в данной теории большую роль играет случайность, то авторы подчеркивают, что ничто не определено. Обратная связь поддерживает инклюзивные и экстрактивные институты, но это не означает, что они не могут разрушиться в переломные моменты истории.
Вся тринадцатая глава посвящена государствам с экстрактивными институтами, как жестким диктатурам (КНДР, Узбекистан, Зимбабве), так и едва функционирующим, близким к анархии (Колумбия, Сьерра-Леоне). При этом напоминается, что экстрактивные институты нацелены исключительно на обогащение элит.
В четырнадцатой главе приведены примеры построения инклюзивных институтов в разных странах. Так описывается борьба за независимость Ботсваны и построение в ней относительно инклюзивных институтов, что сделало её одной из самых благополучных стран Африки. Также приведен пример разрушения экстрактивных институтов юга США и включения юга в инклюзивные институты, характерные для всей страны. Последний пример это реформы Дэн Сяопина в Китае, когда при экстрактивных политических институтах были введено относительно инклюзивные экономические институты.
В заключительной пятнадцатой главе авторы подводят итоги всему сказанному, во многом повторяя, то, что уже описали в предыдущих главах (об этом ниже, в заключении). Также они осуществляют попытки прогнозирования, хотя и признают ограниченную возможность прогнозирования, что неудивительно в их системе, построенной на случайности. Тем не менее, авторы предрекают США и Европе сохранения лидерства в экономическом развитии, за счет сильно развитых инклюзивных институтов. В то же время, даются относительно благоприятные прогнозы для Чили, Мексики и Бразилии в Южной Америке и ряда Африканских стран, которые должны в ближайшее время перейти к инклюзивным институтам. Резонно отмечается, что такие страны как Гаити, Афганистан, Сомали вряд ли ждет экономический рост. Также негативный прогноз дан по Китаю, если он останется при экстрактивных институтах. По мнению авторов, Китайский экономический рост базируется на дешевой рабочей силе, усвоении существующих технологий и быстрых инвестициях, что не может продолжаться долго. Учитывая, что книга была написана до 2010 года это отчасти верно, однако Китай, несмотря на присутствующие трудности в экономике, до сих пор демонстрирует внушительные темпы роста.
В заключение авторы рассуждают, как сделать отсталые страны экономически развитыми и полемизируют со сторонниками других теорий. Так они критично относятся к идее внедрения экономических реформ по образу развитых стран и к идее международной финансовой помощи с целью вытащить из нищеты местное население, что, в свою очередь, приведет к оздоровлению и развитию экономики. Поскольку теория гласит, что первична политическая сфера, то авторы считают, что основные меры помощи надо сосредоточить на обеспечении равного доступа граждан к политической жизни для создания плюрализма, что позволит создать инклюзивные политические институты, что затем создаст экономические институты. Или, попросту говоря, создадим буржуазную демократию, потом появится развитый капитализм, а он обеспечит процветание.
Итак, какова же теория Аджемоглу и Робинсона, и что с ней не так?
Поскольку теория относится к институциональной экономике, в ней есть характерные для этой школы особенности. Основой теории являются нормы, обычаи поведения в обществе, которые затем закрепятся в институты. То есть, случайные проявления какого-то общественного поведения постепенно будут формировать политические институты, которые затем сформируют соответствующие экономические институты. При этом отличиям свойственно накапливаться, формируя различные варианты институтов, условно два племени жили рядом и в одном из них вождя уважали больше, там, через века, образовались экстрактивные институты, а в другом уважали меньше и там сформировались инклюзивные институты. Исторический детерминизм отвергается. Накопленные изменения проявляются в критических точках истории, таких, как чума в Европе, но они могут проявиться как угодно. Развивающиеся инклюзивные институты могут быть подавлены или постепенно превратиться в экстрактивные, то есть все происходит случайно. В книге несколько раз даже встречается слово «удача».
Для институционализма вообще характерно пренебрежение математическими методами и, соответственно, статистикой. Здесь рассматриваются внешние проявления, например, тут уровень жизни людей или уровень свобод выше, а тут ниже. Но насколько выше или ниже неважно, такие вопросы не рассматриваются.
Другой особенностью является то, что экономика не рассматривается как базис, в отличие, как от исторического материализма, так и от взглядов неоклассической экономики. Здесь базис это политика и именно она определяет характер надстроек, среди которых и экономика. И если экономику, как базис, определяет уровень развития средств производства, то политику здесь определяет случайное развитие незначительных проявлений общественной жизни. При этом, конечно, отбрасывается и географическая теория неравенства, которая на самом деле, неплохо объясняет различия в развитии регионов. Так первые цивилизации возникли в местах с наибольшим плодородием почв, приморские страны почти всегда более развитые, чем удаленные от моря, а одной из теорий более медленного развития древних Южноамериканских государств называют отсутствие ездовых и вьючных животных. Но в данной теории говорится, что география не имеет значения. В последней главе прямо сказано, что первые государства могли возникнуть в Северной, а не Южной Америке, при соответствующих институциональных преобразованиях. И тогда европейцы обнаружили бы централизованные государства в Северной Америке, а в Южной лишь отсталые племена. Что привело бы в конечном итоге к тому, что аналог США располагался бы в Южной Америке, а в Северной были бы более бедные государства.
Для человека изучавшего экономическую географию или основы исторического материализма, все это звучит очень странно. Да и для любого человека теория, основанная на случайности, кажется, должна выглядеть подозрительно. Но как ни странно, книга была весьма популярна в прошлом десятилетии. А уж получение за такие труды Нобелевской премии по экономике, позволяет сделать вывод, что в современной экономической науке не все в порядке.
Конец.